Чем дольше они ходили по городу, тем интереснее было мальчику. Первая ошеломленность постепенно проходила, и он стал замечать оттенки и детали в городской жизни: одежду людей, такую хорошую и разную; их лица, гораздо более похожие друг на друга, чем лица односельчан; товары за стеклами магазинов. Некоторые дома были так высоки, что приходилось задирать голову, чтобы увидеть самый верх, но встречались и небольшие, ненамного выше того, в котором жил мальчик, и он задерживался на них взглядом, словно знакомых встречал. Город открывал перед ним все новое и новое, завораживая, затягивая в себя как омут. Вот он увидел мигание светофора, праздничное, таинственное, влекущее и был рад, что узнал его, догадался, вспомнив недавно прочитанную книжку. Вот трамвай прошел, такой ярко-красный, так сложно звучащий! В звуках, которые он нес с собой, будто огромное, во всю улицу, невидимое облако, был лязг, и гул, и звон, и стук, и дребезжанье, и тонкое, жалобное нытье. Увидел мальчик и искры: огромные, голубоватые, чем-то похожие на молнию — из-под дуги; и мелкие, красноватые, чахлые, походившие на те, которые с ребятами выбивали, стуча кресалом о кремень, — из-под колес. Вообще, как ни захватывала, ни поглощала внимание мальчика городская жизнь, память о доме, о деревне продолжала жить в нем, не исчезая ни на мгновенье. Все, что он видел и воспринимал, он невольно сравнивал с домашним, деревенским. Светофор, например, напомнил ему сигнальный немецкий фонарик, который был у Васьки Казанка, так же там менялись цвета: красный, желтый, зеленый. В сложном звуке трамвая слышалось что-то от звука рельсы, висевшей у сельсовета, от дребезжания пустого ведра, летящего в колодец. А кое-что в городе выглядело точно таким, как и в деревне: кусты, деревья, небо над головой… Так все это и жило теперь в душе мальчика: домашнее, деревенское и теперешнее, новое, городское. Сближалось, перемешивалось, сливалось и разделялось вновь. Мальчику было нелегко делать такую непривычную работу, но он не замечал, не осознавал ее. Лишь время от времени, догадываясь об усталости, останавливал взгляд на отце, и на несколько мгновений эта противоречивая сложность в его душе приглушалась и отступала.
И вот теперь отца с ним не было. Он выпустил в людской толкотне отцовскую руку, засмотревшись на красивую, странно неподвижную тетю за стеклом магазина, и, пока догадался, что она не живая, а кукольная, отец куда-то исчез. Мальчик начал озираться в тревоге, заметил мелькавшую вдалеке знакомую серую кепку, бросился туда и догнал чужого человека. Вот тут-то он и начал метаться из стороны в сторону, пока не потерял и место, где они с отцом разлучились.
Мальчик продолжал ходить, бегать, понимая, что это уже не имеет смысла, но остановиться не мог: быть в неподвижности казалось страшнее. Когда же в конце длинной, полого идущей вниз улицы увидел реку, то был удивлен и обрадован. Река в его сознании принадлежала деревне, дому и вдруг — вот она, совсем рядом. И он из последних сил бросился к ней, словно ожидая от нее защиты и помощи.
Подбежав к самой воде, замер. Странная надежда, что река заметит его появление и как-то отзовется, мелькнула в нем и тут же погасла. Он стал напряженно и требовательно рассматривать ее, и она оказалась примерно такой же, как и дома. Те же мелкие волны, те же струи, тот же песок и тот же запах… Лишь берега были совсем другие, и мальчик старался не смотреть на них и видеть одну лишь воду.
Он присел на камень, уперев локти в колени, а подбородок в кулаки и подумал: «А что, если поплыть по течению, может, и до дома доплывешь?» Но тут же усмехнулся над собой насмешливо. Он знал, что от дома до города сто километров. Не раз слышал, как говорили вроде бы даже с гордостью: «Сто!»
Мысль о том, что он потерялся окончательно и уже не сможет найти отца, впервые пришла ему в голову. Чтобы выдержать ее, он весь сжался, напрягаясь, словно она имела вес и давила теперь на него сверху, на спину, на плечи… Переждав это первое, ошеломившее его ощущение, он повел глазами, и особенно страшным и угрожающим показалось ему все вокруг. Дома города были неприступны и неприветливы, гул его сердит и угрюм. И мальчик вновь стал смотреть на воду, как раньше смотрел на отца, чтобы передохнуть.
Так он сидел долго, осваиваясь с состоянием потерянности и одинокости. К нему надо было привыкнуть, притерпеться, как к боли. Когда это немного удалось, он глубоко вздохнул и вновь осмотрелся. Если раньше окружающее представлялось ему пестрой, сложной, запутанной мешаниной из людей, предметов, красок, то теперь все это стало четче, определенней и как-то проще. И чуть вроде бы понятней. Предельным, но неосознанным душевным усилием мальчик смог выделить себя из окружающего мира и вытерпеть эту отделенность.
