– Вы уничтожали спокойствие и тишину этого дома, – возразила Эмма. – Ваш громкий смех, вашу нескончаемую болтовню, ваше вечное желание настоять на своем – все это можно было принять за черты энергичного характера. Кто рассмотрел бы за ними умысел! Мисс Свенсон обвиняла себя в том, что ей тяжело дается каждая минута, проведенная с вами. Да ведь вы прикладывали к этому все усилия! Конечно, вы балансировали, стараясь не выдать себя. О, вы действовали искусно! Две фальшивящих девицы кому-то другому всего лишь испортили бы вечер… Однако для хрупкой психики мисс Свенсон это была пытка, тем более тяжкая, что она лежала в области неосознаваемого. Фредерик Свенсон годами наблюдал за собой. Он знал, как пагубны для него бессонные ночи или слишком шумные друзья. Но душевное здоровье мисс Свенсон и без того было расшатано чудовищными подозрениями. Она то сомневалась в своем рассудке, то искала, кого обвинить в своих бедствиях. Даже однодневная поездка в город оказалась для нее тяжелым испытанием. Не зря мистер Эймори был против! В ту же ночь по возвращении у вас, мисс Свенсон, случился приступ.
– Так значит, не было никого, кто унес меня из комнаты? – выговорила Амелия.
– Вы сбежали сами. У вас выраженная светобоязнь, мисс Свенсон. Проснувшись, вы испугались луны. Поступь эпилептика отличалась от звука ваших обычных шагов, и я ошибочно решила, будто кто-то пробрался в вашу комнату. В бессознательном состоянии вы спустились в подвал и спрятались в самой темной комнате, как делали прежде. Ваш разум даже в припадке помнил, где можно найти укрытие. Вам мучительно больно смотреть на свет. Мистер Эймори видел, как вы прошли мимо него. Такое случалось не в первый раз. Однако он полагал, что я подослана миссис Кларк, и остановил меня, когда я пыталась проследовать за вами.
Амелия вопросительно взглянула на мажордома. Тот опустил глаза, безмолвно подтверждая слова гувернантки.
– Так значит, Жозефина, эти два месяца ты изводила меня, – проговорила девушка. И вдруг негромко засмеялась. – Даже ваш спор о дьяволе был только попыткой лишить меня спокойствия. И все это – ради Дорвик-хауса?
– Ради десяти тысяч фунтов в год, – поправила Норидж. – Ради платья, сшитого у лучшего портного. Ради сада, фонтанов, великолепных скаковых лошадей… Нет сомнений, миссис Таублер: вы все прибрали бы к рукам.
Стивен Каннингем с глухим стоном обхватил седую голову.
– Жозефина, Жозефина… Как вы могли!
Миссис Таублер огляделась. Николас смотрел на нее с нескрываемым отвращением, Амелия – удивленно. Она тряхнула хорошенькой головкой и звучно произнесла:
– Амелия, ты глубоко больна. Это единственная правда во всем, что сейчас было сказано. Ты нуждаешься в помощи. Прими мою руку и не верь лживым наветам!
Девушка взглянула на протянутую пухлую ладонь так, словно это была змея.
– Ты сожгла дневник моего отца.
– Я оказала тебе услугу! Ты и вообразить не можешь, какие ужасы он описывал.
– Ты буквально сводила меня с ума!
– Это ложь! Неужели ты считаешь меня способной на столь низкий поступок?
Казалось, Амелия колеблется. Но в это мгновение горничная вскинула голову и с внезапной ожесточенностью проговорила:
– Да ведь вы сами просили меня не давать мисс Свенсон заснуть! То дверью хлопнуть, то уронить что-нибудь тяжелое. Говорили, мол, вредно ей много спать, от этого кровь густеет. Я-то, дура, и давай стараться! Простите, мисс Свенсон! Я поначалу знать не знала, что творю. А потом сообразила, да уж побоялась вам признаться.
Это бесхитростное свидетельство произвело неожиданно сильное воздействие на собравшихся.
– Какая подлость, – выдохнул Стивен. – Подумать только, что я мог… Что я всерьез обдумывал… Что я почти решился…
– Уезжай, Жозефина, – не повышая голоса, приказала девушка.
Миссис Таублер поднялась и холодно улыбнулась:
– Помни, Амелия: ты в Дорвик-хаусе ненадолго. На сколько ты отсрочишь неизбежное? На месяц? На два? Сейчас ты оттолкнула руку помощи. Но наступит день, когда ты горько пожалеешь об этом.
Она вышла, не удостоив остальных даже взглядом.
– Господь всемогущий, а ведь у нее и впрямь невыразимо противный голос, – пробормотал Николас.
По незаметному знаку мажордома горничные исчезли.
– Значит, царапины… – начала Амелия.
– …всего лишь следы ваших собственных ногтей, – закончила за нее гувернантка. – Вы бы догадались об этом раньше, если бы после первого приступа не приняли ванну. И разорванное белье – последствия судорог.
– А синяки…
– Отпечатки ваших собственных пальцев. Вы кажетесь хрупкой, мисс Свенсон. Однако я вспомнила, как на моих глазах вы оторвали несколько пуговиц у платья. Ваша служанка добросовестна; она пришивает их крепко. Требуется недюжинная сила, чтобы вырвать их с корнем.
Стивен пересел поближе и ласково взял ее за руку:
– Дорогая, я так виноват перед тобой! Прости меня! Я и подумать не мог… – За окном раздался собачий лай. – Святые небеса, есть ли предел коварству этой женщины?! – взревел мистер Каннингем и выбежал из столовой.
Сэр Николас деликатно отошел к дальнему окну и закурил сигару.
