В доме стояла тишина, родители уже давно спали, а я не могла уснуть и перестать думать. Ветер свистел за окном моей комнаты под мансардой, в темной ночи кружили снежинки. Под одеялом было очень тепло и уютно, но я не могла закрыть глаза на то, что в комнате по другую сторону лестницы больше никто не жил. Сначала мы решили ничего не трогать в комнате Остина, но с годами она превратилась в неприятный гибрид гладильной, рабочего кабинета и гостевой спальни.
Так странно, что можно чувствовать себя чужим там, где когда-то был твой дом. И что его сможет заменить один человек, даже если раньше казалось, что быстро это не произойдет.
Сэм… Интересно, что он сейчас делает? Утром он тоже выдвинулся навестить своих родителей. И если бы не Рождество, то я бы всерьез подумывала снова к нему присоединиться. Я так сильно по нему скучала, просто до боли. Потому что он единственный человек, который испытывал то же, что и я.
Я вздохнула.
Уже несколько недель у меня в голове крутилась мысль поделиться с мамой и папой тем, что он рассказал мне о той ночи. А вдруг они об этом знали? А вдруг они специально умолчали об этом? А вдруг они обо всем и понятия не имели? Честно говоря, я не хотела верить ни во что из этого.
Я правда не знала, что делаю, откидывая одеяло и вставая с кровати. Возможно, это глупо. Но вероятнее всего, это единственный шанс узнать, что творилось у Остина в голове.
Я знала, что он исписал своими мыслями целые книги, а еще я знала, что родители их не выбросили. После смерти Остина у меня не хватало духу ни смотреть старые фотографии, ни читать дневники. Было больно. Но сегодня ночью мне придется вытерпеть эту боль.
Мама и папа хранили сундук с памятными вещицами на нашем крошечном чердаке. После смерти Остина этим вещам не нашлось места в доме, который теперь держался, прежде всего, на вытеснении воспоминаний и забвении.
Мне был знаком каждый уголок этого дома, и я ориентировалась по нему даже в темноте. Я как можно тише прокралась по коридору и нащупала дверцу люка, ведущего на чердак. Аккуратно достала выдвижную лестницу. Гладкие металлические перекладины холодили мне пятки, пока я поднималась. Наверху я вдохнула затхлый чердачный воздух, а в свете фонарика телефона начали танцевать пылинки. Я не была тут целую вечность.
Сундук с воспоминаниями стоял в самом углу, и чем ближе я к нему подходила, тем чаще билось сердце. Он не был покрыт пылью, и этот факт меня почему-то успокоил. Крышка сундука открылась с невыносимым скрипом.
Скрестив по-турецки ноги, я устроилась перед сундуком и на секунду остановилась. Все хорошо. Я к этому готова. Готова к тому, чтобы узнать мысли Остина. Даже если они будут сильно отличаться от того, во что я всегда верила. Я должна узнать правду.
Открыв сундук, я увидела стопку ежедневников. Я взяла верхний дневник из стопки и на секунду прикрыла глаза. Кончиками пальцев провела по гладкой обложке. Мысль о том, что он бесчисленное количество раз делал то же самое, была прекрасной и пугающей одновременно. Я провела большим пальцем по корешку и сделала глубокий вдох. А потом открыла дневник на случайной странице.
У меня сжалось сердце, едва я открыла дневник. Страницы шли волнами, настолько плотно они были исписаны. Черные чернила, мрачные тона. Нацарапанный хаос, жирные линии, чуть ли не агрессивные штрихи. Поля страниц изрисованы странными рисунками. Я листала ежедневник. Все быстрее и быстрее. Эти рисунки были повсюду. И тогда я приступила к чтению.
При виде черных спиралей вокруг слов внутри у меня все напряглось. Эти спирали были похожи на торнадо. Прямо как у него в голове. Темнота, которую он никому не показывал.
Я поняла, что плачу, лишь когда слезы начали капать на страницы и размывать чернила. Чем дольше я читала, тем более наивной я себя ощущала. А теперь в одночасье мне все стало ясно. Все более путаные предложения, хаотичные наброски и отвратительные гримасы. И как я не увидела то, что Остин с собой творил?
