Я почти не чувствовал рук, так они болели. Поднять что-то сейчас, карандаш или вилку, вызывало резкую боль в суставах. Казалось, они вот-вот выскочат из своих гнёзд. Если кто-то из нас не держал тебя, не качал, ты ревел без остановки. Доходило до того, что мне приходилось вытеснять твой звук из головы.
Я не привык — нельзя привыкнуть — но часть меня просто сдалась, покорившись твоему вою. Это была игра на выдержку между мной и Грейс. Вопрос времени, когда один из нас сдастся и возьмёт тебя на руки.
Никто не спал подолгу. Не в нашем доме. Если ты не спал, мы все не спали.
Тогда почему было так тихо?
Наверное, Грейс с тобой.
Слава Богу.
Я пошёл на кухню, с трудом наливая стакан воды. Я даже не мог поднести его к губам, так болели руки. Я только сделал глоток, когда, кажется, снова услышал, как кто-то бряцает на гитаре. Лёгчайшее скольжение пальцев по струнам.
Я замер, ожидая, не повторится ли звук. Где я оставил гитару? В гостиной? В нашей спальне? В твоей. Должно быть, там. Где ещё? Было тихо — ты не плакал — значит, твоя мать была с тобой, кормила тебя, держала на руках. Наконец-то. Признаю, эта тишина звучала так сладко. Настоящий бальзам.
Снова этот неуклюжий бренчащий звук. Кто мог играть на гитаре? Я напряг слух, ожидая, не повторится ли звук, но ничего не последовало. Может, мне показалось.
— Грейс? — позвал я. — Это ты?
Она не ответила.
— Грейс, дорогая?
Лучше проверить, подумал я. На всякий случай. Чтобы убедиться.
Я прошёл мимо твоей комнаты. Заглянув внутрь, я увидел тебя в кроватке, завёрнутого в одеяло из свадебного платья. Гитара стояла в дальнем углу, точно там, где я оставил её целую вечность назад.
И тут я заметил, что одной струны не хватает.
— Грейс? — снова позвал я.
Снова ничего.
Я не знаю, как долго смотрел на инструмент. Не знаю, чего ожидал.
Струны были из чистой стали, достаточно тонкие, чтобы порезать кожу, если не быть осторожным. Я много раз резал пальцы, слишком сильно натягивая их, пока они не лопались.
Всё было неподвижно. Слишком неподвижно. Я не привык к такой тишине. Ничто не двигалось.
Гитара была безжизненна. Неподвижна.
Ты не шевелился. Моё сердце тут же подпрыгнуло к горлу, когда я бросился к твоей кроватке, схватил одеяло и откинул его.
Пусто. Просто одеяло, обёрнутое вокруг воздуха.
— Грейс, — позвал я громче, уже не скрывая нарастающей паники.
Я выбежал в коридор, опираясь на стены.
— Грейс!
Я ворвался в нашу спальню, но тебя и там не было.
— ГРЕЙС!?
—
Я нашёл её в ванной. Гитараная струна была затянута петлёй вокруг её шеи, другой конец обмотан вокруг крана. Сталь впивалась в горло под весом её истощённого тела, разрезая яремную вену. Кровь стекала по груди в ванну.
Она сделала это с собой. Зачем она могла такое сделать с—
Я рухнул рядом с ванной и отчаянно попытался размотать струну. Но она врезалась слишком глубоко. Нужно было приподнять её тело, чтобы ослабить давление на горло, так что я обхватил её за талию и попытался поднять. Но проволока вошла слишком далеко. Я не мог её вытащить.
Я никогда не рассказывал ей о том, что случилось той ночью. О том, что я оставил в заливе. Но она знала. Мать всегда знает.
И она больше не хотела знать.
—
Я отдал бы всё, чтобы снова услышать твой плач.
—
Когда я набрал 911, и оператор спросил, какой у меня вызов —
—
—
И рот, только что рассказавший эту историю, всё ещё тёплый…
Я перекладываю мальчика с одного бедра на другое, одной рукой прижимая его к себе, а другой тянусь к дверному звонку.
Громкий лай собаки разносится по всему дому, как только я нажимаю на кнопку. Разве у Донни была собака?
Худые, как прутики, руки мальчика впиваются мне в шею. Его ноги сжимают мою талию, и на секунду мне кажется, что у него больше конечностей, чем должно быть. Он зарывается в меня, как клещ, ищущий крови.
— Всё в порядке, — шепчу я ему на ухо. — Всё будет…
— …хорошо.
Он просто мальчик, напоминаю я себе. Просто маленький…
…мальчик.
Ему нужен кто-то, кто о нём позаботится. Защитит его от Генри.
Я видела, как он встал за спиной Лиззи, просунул руки под её руки. Видела, как он потащил её из гостиной, её каблуки скользили по ковру. Слышала, как его грузовик чихал, пока двигатель наконец не завёлся, а затем — хруст гравия под колёсами. Потом всё стихло. Только ровный гул машин на шоссе 301.
Я не могу пойти в полицию. Не после того, что случилось с Лиззи. Они решат, что я причастна к похищению мальчика. Они мне не поверят. И я больше никогда не увижу Кендру.