Как будто он знает — видел или слышал, как я просила своих клиентов сделать этот жест снова и снова. И вот он, повторяет, делая то, что, как он думает, у меня лучше всего получается.
— Ты хочешь, чтобы я…? — Я беру его руку в свою. Его пальцы кажутся мягкими. Кожа потеряла структуру, как бумага, пропитанная водой.
Он тянет руку назад, лёгкий рывок — и кожа отделяется от запястья. Он продолжает тянуть, но его кожа остаётся у меня в руке, как пустая перчатка, доходящая до локтя.
Он сбрасывает кожу. Линька. Он протягивает ко мне обе руки. Ему нужно обнять. Одна рука розовая и нежная, свежая, а другая покрыта размочаленной кожей.
Он чудовище.
Я беру его в объятия. Прижимаю.
— Всё в порядке, — говорю я, и на этот раз, кажется, я действительно так думаю. — Я с тобой. Я…
Что-то сползает с его шеи. Его кожа — вся свободная на плечах. Кажется, будто на нём мокрая футболка. Липкая органика прилипает к моим рукам.
Я слышу едва различимый звук разрыва, когда его кожа расходится вдоль позвоночника.
Плоть отделяется от затылка одной полосой, как паутинка.
Я тяну сильнее.
Он запрокидывает голову, и я вижу, как плоть отделяется от носа. Его рот приоткрывается, кожа на губах на секунду задерживается, но потом тоже отходит.
Вот так. Почти готово. Ещё чуть-чуть…
Я собираю в руках сброшенную кожу, ещё тёплую. Влажную. Две дыры там, где были глаза, теперь пустые. Его рот — просто тонкая щель.
Его тело стало ещё больше. Он вырос на несколько дюймов, его свежая розовая плоть теперь свободна от тесного кожного покрова.
Генри был прав. Скайлер — линяющий краб.
Он снова протягивает руку. Сначала я не понимаю, чего он хочет. Ему снова нужно обнять? Что я должна сделать? Нет — это что-то другое. Он хочет чего-то другого.
Он тянется к моим рукам. Он хочет свою кожу назад.
Хочет своё одеялко.
Он забирает кожу из моих рук, и я позволяю ему. Он подносит руки к щели на лице и широко раскрывает её.
А потом съедает.
Всю.
Я наблюдаю, как мальчик начинает трудоёмкий процесс проглатывания сброшенной оболочки целиком. Сначала он берёт кожу с головы и проглатывает её одной полосой. Он не жуёт, просто глотает кусочек за кусочком, позволяя ей скользнуть в горло.
Затем переходит к плечам. Ему приходится запихивать пустые пальцы в рот руками. Сначала один рукав, потом другой.
То же самое с торсом. С талией.
Ноги — последние. Самые большие прозрачные спагетти в мире. Лодыжки проскальзывают между губ, затем пятки, и наконец все десять пальцев.
Когда он заканчивает, я притягиваю его к себе.
Ты когда-нибудь держала животное, пока оно отдыхает? Не домашнего питомца. Что-то дикое, существо, которое выживает, только если всегда начеку, никогда не расслабляется.
Эта дикая доверчивость. Эта связь. Любовь чего-то природного.
Я чувствую это сейчас. С ним. Ощущаю уязвимость его тела, пока держу его на руках. Бешеный ритм его жужжащегосердца отдаётся в груди.
Этот беззащитный ребёнок. Это беспомощное существо. Он дрожит, и я сжимаю объятия, окутывая его, давая понять, что он в безопасности, что я здесь, пока его кожа снова начинает твердеть.
В голове материализуется слово, больше похожее на шёпот, чем на мысль.
Что, если Генри действительно создал этого мальчика?
Что, если я помогла?
Генри прислонился к двери моего номера, когда я заезжаю на парковку, используя косяк как опору. Классическая поза разочарованного отца. Кажется, будто меня сейчас отругают за то, что я вернулась позже положенного. Он отходит от двери только после того, как я глушу двигатель, морщась от заходящего солнца. На свету он выглядит бледным.
— Давай зайдём внутрь, — говорит он, открывая дверь Скайлера и помогая ему выйти, — пока нас никто не увидел…
Любой проезжающий мимом подумает, что видит семью, измученную долгой дорогой, едва волочащую ноги к своему мотельному номеру.
Какая же мы картина.
Кровь Лиззи высохла на ковре в виде узора из ржаво-красных морских анемонов. Мухи роятся над остатками фастфуда и обёртками. Я вижу мечехвоста, его клешни теперь неподвижны, панцирь расколот пополам.
— Почему бы тебе не остаться здесь ненадолго, — говорит Генри, проводя мальчика через бисерную занавеску. — Маме с папой нужно поговорить.
Мы теперь
— Ты вернулась, — говорит он, когда возвращается.
— Мне некуда идти.
— Могла поехать в больницу.
— Врачи не знали бы, что с ним делать, да?
— Полагаю, нет, — говорит он.
Скайлер просто не такой, как другие дети. Теперь я это понимаю.
— Как это произошло? — спрашиваю я. — Как он стал… таким?
— Сразу к делу…
Я слишком измотана для этого. — Говори.
Он слабо улыбается. —
— Это были просто слова.