На несколько минут Бекки заводит разговор о своем доме в Энн-Арборе, о подружках, о родителях — те, не хухры-мухры, в универе преподают. Впрочем, я слушаю вполуха: мысли целиком заняты увиденным.
— Что там происходило? — спрашивает она. — Говори толком.
Говорю толком. Описываю, что видел. Она спрашивает: тебе, мол, дурно? Я просто отвечаю: «Нормально» — и говорю, что не хотелось бы прекращать нашу прогулку.
— О’кей, — только и бросила Бекки, дескать, не проблема. Похоже, для нее истинные чувства — вообще не проблема.
Идем дальше: навязчивые образы мистера Карвера, Мелани и ее парика туманят мне мозги.
— Что-то не так, Гилберт?
— Ерунда.
— И все же?
— Да просто у мистера Карвера есть жена. Сочувствую ей, вот и все.
— Какой ты добрый — тебя так трогают чувства ближних.
Это я-то добрый?
Прошли мы, считай, все улицы Эндоры — и не по одному разу. Возле клиновидной автомойки самообслуживания опускаю в автомат три монеты и опрыскиваю Бекки водой. Намокшая футболка облепляет ей грудь. Я незаметно впиваюсь пальцами себе в ляжки, чтобы не сорвать с нее футболку. Потом Бекки тоже опрыскивает меня водой — мы теперь чище любого авто.
После орошения садимся на мокрый тротуар и обсыхаем на солнце. Она начинает расспрашивать о моих прежних девушках; отвечаю, что у меня была всего одна, причем давно и вспоминать неохота.
— Похоже, ты сожалеешь о тех отношениях.
— Типа того.
Бекки говорит:
— А я ни о чем не хочу жалеть. «Сожаление» — это самое невыносимое слово.
По мне, самые невыносимые слова — «семья», «Эндора», «Иисус Христос». Поэтому я отвечаю:
— У меня нет проблем с «сожалением».
Бекки с закрытыми глазами потягивается. Я сижу по-турецки, разглядывая ее гладкую кожу, ее ангельское личико. Она медленно делает вдох и выдох. Глаза по-прежнему закрыты, а мои широко раскрыты и неотрывно смотрят на нее.
Асфальт под нами высох. Мы битый час жарились на солнце, и Бекки не произнесла ни слова.
Вдруг она встает и вытягивает руку над головой. Убеждается, что футболка почти сухая. Складываю руку горстью и прижимаю к себе, чтобы скрыть эрекцию.
— Хочу еще пройтись.
— О’кей, — говорю, а сам не тороплюсь: надеюсь, что стояк пройдет.
— У тебя нос краснеет, Гилберт Грейп.
— Ну, ничего.
По улице на своем грузовике несется Такер. Заметил нас первым. Я помахал — он даже не посигналил.
Шагаем молча — и вдруг Бекки припустила вперед. Отмечаю, какой у нее гладкий бег — будто плывет по ветру. На миг помедлив, она срывает одуванчик и заправляет себе за ухо. Я не спускаю с нее глаз, но сам не ускоряюсь, иду ровным шагом, но и замедлиться не могу.
— Вот, — кричу, — моя школа, я тут учился!
Бекки направляется к старому кирпичному зданию под зеленой железной крышей. Пускаюсь бегом, чтобы поравняться.
— Ну и развалюха, да?
— Мне нравится.
— Не может быть, чтобы ты тринадцать лет сюда бегал.
Бекки подходит к ближайшему окну и вглядывается в запыленное стекло. Многие окна разбиты, и вообще школа как была заколочена семь лет назад, как раз летом в год моего выпуска, так и стоит.
— Завтра, — говорю, — ее сожгут.
— Да, я слышала.
— Чтобы добровольная пожарная команда могла поупражняться. Представляешь?
— Самая приметная постройка во всем городе. И ее сожгут. Где справедливость? — У Бекки впервые прорезалось нечто похожее на гнев.
— Что поделаешь, мы живем в эпоху «Бургер-барнов».
— Точно подметил, Гилберт. Сколько лет этому зданию?
— Построено где-то в тысяча девятисотых.
Она переходит к другому окну.
— Моя сестра говорит, завтра тут соберется здоровенная толпа.
— Толпа?
— Да, ожидаются сотни человек. Методистская церковь организует продажу попкорна. Факел поднесет мэр города, Гэпс.
— Извращение какое-то.
— Добро пожаловать в Эндору.
Объясняю, что завтра поеду в Де-Мойн встречать сестрицу, лишь бы только не вдыхать этот дым и не слушать народное гиканье.
— Целый праздник устраивают.
Бекки заглядывает во второе окно, в третье.
— Тут, — говорю, — был пятый класс.
Она поднимает какую-то оконную раму и пытается залезть в окно.
— Что ты делаешь?
— Прощания — важная штука. Надо уметь прощаться.
— С постройкой?
В середине дня Бекки скрылась в здании моей бывшей школы — накануне ее смерти. Следую за ней — выбора не остается.
— Много лет сюда не заходил.
Влезаю в уже открытое окно. Расцарапал живот о кирпичи. В классной комнате задираю футболку и показываю Бекки ссадины: надеюсь, что она поцелует — и все заживет.
— Ничего себе, — говорит она.
— Да уж, — говорю, изображая боль.
Она отворачивается без намека на поцелуй и переспрашивает:
— Пятый класс, говоришь?
— Ага.
Бекки легонько проводит ногтями по запыленной доске. Зажимая уши, кричу:
— Прекрати!
Вижу, она смеется.
— Ничего смешного, — говорю.
Она выходит в коридор, темный и душный. Распахивает двери других классов, заглядывает в бывшую библиотеку, где Мелани со своими рыжими волосами проштамповывала всем книжки.
— Значит, здесь ты учился?
— Ага, ты осматриваешь места, где я получил все свое образование.
Она смотрит на меня в упор:
— Хочешь сказать, больше ты ничего нигде не усвоил?
— Примерно так.
Я смеюсь. А Бекки — нет.
