Показываю ей, где с седьмого по двенадцатый класс был мой шкафчик.
— Нас с Лэнсом Доджем, — сообщаю, — разделяло каких-то шесть шкафчиков.
На Бекки это не производит особого впечатления.
— Лэнс, бывало, меня окликал: «Эй, Грейп. Что у тебя за контрошу? А за тест по базовым навыкам? А как?..»
Смотрю на Бекки, но она что-то выводит на пустом, пыльном футляре от какого-то кубка.
— Что пописываем?
Сделав шаг в сторону, она уступает место мне; подхожу. В пыли читается:
ПОМОЖЕМ ГИЛБЕРТУ ПРОСТИТЬСЯ СО ШКОЛОЙ
Обходим те помещения, где находились физкультурный зал / школьный театр / столовка. Здесь самые высокие потолки, и сквозь разбитые окна верхнего света льется солнце. На кафельном полу валяются несколько мячиков для гольфа — мне кажется, с их помощью и расколошматили окна. Баскетбольные кольца сняты, вымпелы и складные столы унесены.
— А однажды Лэнс Додж поднялся на сцену…
— Гилберт, ну какое мне дело до Лэнса Доджа?
— Я все понимаю, но уж больно история хорошая.
— Мне до него дела нет. Он для меня — пустое место.
Бекки протягивает мне кусок мела — видимо, подобрала в одном из классов.
— У меня к тебе просьба. — В ее голосе вдруг появляются чувственные нотки, которые становятся для меня самыми долгожданными. — Выполнишь?
— Конечно, — шепчу я, а сам думаю: наверно, час настал.
Она просит меня переходить из класса в класс и на каждой доске писать «До свидания». Ну или там «Спасибо», или «Буду скучать» — да что угодно. Хочу возразить, но она говорит:
— Сам же потом будешь рад.
Поднимаюсь по лестнице черного хода и начинаю со своего двенадцатого класса, это был кабинет мистера Райхена. Гад еще тот. Озираюсь: зеленая краска облупилась, даже светильники выдраны из стен. Пишу: «Пока, старшеклассники. Гилберт ушел последним». В каком-то из младших классов рисую карикатуру на пердящего Такера — водилось за ним такое. Десятый класс получает от меня витиеватую, заштрихованную букву «Г», девятому достается простенькое «Спасибки». Двигаюсь от восьмого до подготовительного, пропустив только один класс.
Застаю Бекки в физкультурном зале / школьном театре / столовке — она там кружится в танце; сообщаю: «Я — все». Она замирает, лицо и руки потные, волосы кудрявятся. Встряхивает головой; мне в лицо летят капельки пота. Хочу поймать их на язык, но поздно.
— Теперь можем идти?
Бекки улыбается, мы выходим и движемся по грязному, затянутому паутиной коридору. Если предполагалось, что этот опыт меня растрогает или зацепит, то ничего такого не произошло.
В школе пусто и гулко. Мне уже хочется скорее на солнце, на жухлую траву. Я говорю:
— Им бы завтра поаккуратнее с огнем: земля пересохла, трава может вспыхнуть. Какие-то меры предосторожности…
Бекки останавливается и говорит:
— Вот этот класс пропустил.
Замерла у моего второго класса. Здесь был кабинет миссис Брейнер.
— Нет, не пропустил.
Она распахивает дверь. Доска пуста.
— Пошли, а? — говорю.
— Отпусти это.
— Ты о чем?
Она заходит в класс.
— Что-то меня подташнивает, — говорю.
— Неудивительно.
Уставился на Бекки:
— Откуда ты знаешь про этот класс?
Она выдерживает мой взгляд, и у меня глаза опускаются в пол. Обувь ношу сорок четвертого размера. Во втором классе, конечно, размер поменьше был.
— Старая, — говорю, — история.
— Расскажи.
— Нет.
— Пожалуйста. — Она берет мою ладонь в свои.
Ну, не могу я ей отказать. Подхожу к классной доске шириной во всю стену. Жду, чтобы Бекки вышла. Начинаю писать мелом. Половину печатными буквами, половину письменными. Пишу следующее:
