Карен позвонил Мэри. Услышав его голос, манекенщица сначала искренне обрадовалась, хотя дальнейшее выслушала без всякого энтузиазма, но спокойно.
— Хорошо, юноша, — отозвалась она почти немедленно, едва он, по обыкновению четко и лаконично, изложил короткую просьбу. — Олеся ничего не узнает, квартира будет свободна минут через двадцать — мне нужно только намазать морду и кое-что прихватить с собой. Ключи останутся у консьержки. Назовешь ей себя. Полине я позвоню сама, объясню, что у тебя ночная работа и что я сейчас к ней приеду. Тебе нужна только одна ночь?
Карен секунду поколебался.
— Да, видимо, достаточно, спасибо.
Мэри хмыкнула. Ее жизненный опыт был значительно богаче.
— Не зарекайся, мальчуган, а вдруг тебе так понравится, что одной ночи окажется маловато? Я могу выручать тебя и дальше.
— Если мне так понравится, — сдержанно ответил Карен, — я все же постараюсь в дальнейшем устроиться иначе, не эксплуатируя далее вашу любезность.
— Ах ты, моя детка! — умилилась Мэри. — Ну и стиль у тебя, юноша, прямо из какого-то низкопробного романа: "не эксплуатируя далее вашу любезность!" Но это никакая не любезность, ее я не оказала бы даже тебе, а простое понимание жизни такой, какая она есть, без иллюзий и трагедий. Только учти на будущее, начинающий Дон Жуан, что я так же, без всяких угрызений совести, могу предоставить свою жилплощадь и подругам, в том числе твоей будущей жене! Если она вдруг захочет поменять батарейки. Ты понял, мальчуган?
Карен в бешенстве скрипнул зубами. Чертова фотомодель! И угораздило его с ней связаться!
— Понял! — крикнул он. — И учту твои замечания, Мэри! А сейчас большое спасибо и привет Полине!
— О-о, наконец-то ты назвал меня по имени! — восторжествовала фотомодель. — Я целую твои горящие темные глазки, которые сейчас готовы испепелить меня дотла! Когда же мы с тобой поцелуемся по-настоящему, детка?
Карен в ярости отключил мобильник, немного постоял, стараясь успокоиться, а потом, вспомнив о Сонечке, улыбнулся. В сущности, жизнь совсем неплохо устроена. Для чего ее усложнять? И его идея выглядела безупречной.
Но Карену исполнилось только шестнадцать лет. И он не знал еще многого, хотя самоуверенно думал, что знает все. Ночь, проведенная с Сонечкой, преподнесла Карену жестокий урок, доказав, какая огромная разница между любимой и нелюбимой женщиной, несмотря на то, что спать он может одинаково легко и спокойно с обеими. То, что с Олесей казалось чудом, блаженством, с Сонечкой превратилось в простое, почти примитивное удовольствие, которое можно с тем же успехом получить от вкусного ужина или утренней пробежки. Ему было хорошо и приятно с Сонечкой — ну и что? Ему так же точно хорошо и приятно вечером с Полиной и Левоном. Он ласкал доверчивые плечики и грудки, перебирал светлые волосы, вдыхал их запах и с изумлением подмечал за собой умение наблюдать, говорить, анализировать… Рассудок, неизменно отказывавший ему рядом с Олесей, сегодня был на своем собственном месте.
Сонечка искренне старалась снова понравиться, напомнить прошлое лето, она была добрая, отзывчивая и ласковая. Но сотворить чудо она не могла: ведь кроме того, чему она научила его раньше, Сонечка ничего не умела. Она пыталась что-то изменить, но любимыми не становятся — ими рождаются. Эту горькую истину открыл для себя Карен в ту бессонную, отчаянную и такую необходимую ночь в квартире Мэри.
Сонечка о чем-то догадалась. Когда на рассвете Карен проснулся, боясь опоздать на занятия, он увидел ее слегка припухшие красноватые веки. Похоже, Сонечка плакала ночью. Или это ему показалось?..
Перед отъездом она зашла к Карену на работу. Они оба долго не знали, что сказать друг другу на прощание. Потом Сонечка осторожно поцеловала Карена в щеку и ушла какой-то неуверенной, спотыкающейся походкой, ссутулив узкую спинку.
Поведение Мэри не изменилось, только иногда, очень редко, она лукаво подмигивала Карену, оставшись с ним наедине.
Олеся вернулась домой. Она была так худа и слаба, что даже по квартире передвигалась с большим трудом. Карен боялся, что она упадет и строго-настрого приказал детям не разрешать ей добираться одной до туалета или ванной. Ночами он часто просыпался, прикасался к Олесе, просто чтобы удостовериться: она здесь, возле него… И снова проваливался в глубокий сон.
Неугомонная энергичная Мэри исполнила свое намерение и позвонила Глебу.
— Это я! — сообщила она как ни в чем не бывало. — Ты еще не расстался со своей прибалтышкой? Что-то не слышу ее нежного голоска! Хоть бы русский выучила! Зачем тебе такая дура, Глеб? Ну, не сердись, юноша, скажи лучше, почему ты совсем не интересуешься старшей дочерью? А она ведь чуть не умерла!
И Мэри принялась живописно и красочно, во всех подробностях описывать болезнь Олеси, а заодно обрисовывать отвратительный характер Витковского. Ему действительно стало стыдно.
