В восьмидесятых годах я учился в политехническом институте в Харькове. Надо сказать, что я не учился, а мучился – не мое дело это было. Частенько вместо институтских лекций я попадал на занятия художественного училища, которое располагалось как раз по дороге к «политеху». Мне нравилось смотреть, как рисуют гипсовые головы с отколотыми носами и натюрморты из обшарпанных кувшинов на полинявших тряпках, а на картонах получаются прекрасные античные лица и блестящие бока посудин на изысканных скатертях. Наверное, эта способность художников разглядеть под слоем патины и разрушения истинную красоту и привлекала меня в этой профессии. Я ходил-ходил на лекции по композиции и истории искусств, да и бросил свой политехнический в пользу художественного училища. Произошло это на втором курсе в середине учебного года. Мне пришлось устроиться на работу, поскольку стипендия на новом месте учебы была существенно ниже, а у родителей денег просить я не мог по причине того, что отец чрезвычайно гордился сыном-студентом такого престижного вуза и не позволил бы мне уйти из него. Я решил молчать так долго, как это будет возможно. Работа меня не пугала, гораздо хуже было то, что художественное училище не имело общежития, иногородние учащиеся снимали углы, как-то устраивались к родным и знакомым – у меня же не было никого в Харькове, а снимать что-то – нужны деньги. Решить больной вопрос мне помог мой друг Сашка, оставшийся учиться в институте: я спал у него под кроватью в общежитской комнате не чужого мне «политеха». Каждый день я проходил мимо вахтеров спокойно и уверенно – за полтора года все тети Маши и тети Веры запомнили меня в лицо и пропуска не требовали. А новеньким стражам я предъявлял свой студенческий билет, который при отчислении не сдал в деканат… Во время всяческих проверок морального облика и паспортного режима я либо ждал условленного сигнала на улице, либо прятался в таких места общаги, куда членам комиссий заглянуть не приходило в голову.
…Так прошел второй семестр. На лето я уехал домой, а к началу учебного года опять вернулся в Харьков, чтоб с удовольствием продолжать обучение в своем горячо любимом заведении. Жил я опять под Сашкиной кроватью, на вахте предъявлял прошлогодний студенческий (да кто будет заглядывать и проверять, с какого я курса?). Наступил октябрь, все начиналось солнечно и прекрасно, да в один день и закончилось.
В этот поворотный день на усиление вахты в общежитии был брошен студенческий оперативный отряд. Были такие, набираемые из активистов комсомольской и профсоюзной работы, да еще из маньяков, не наигравшихся в детстве в шпионов. Эти «эскадроны гусар летучих» причиняли много неприятностей приличным людям, решившим проспать (или переспать) пару семинаров в пустом и тихом общежитии, или тем, кто во время лекции, пробравшись в буфет на этаж другого факультета, чтоб не «засекла» своя администрация, наслаждался сосиской и заварными пирожными. Оперотряд перемещался быстро, неожиданно, непредсказуемо, как броуновская частица в кипятке, – и пощады ожидать не стоило. Вот только один вопрос мучает меня до сих пор в связи с этим: а кому-нибудь в голову приходило, что во время рейдов-облав «оперативники» сами пропускали занятия в институте?
…Ну так вот, на проходной было неспокойно, но отступать было некуда, то был момент истины. Я, не сбавляя шагу, вынул из нагрудного кармана прошлогодний студенческий, приоткрыл его чуть-чуть в сторону тетеньки-вахтерши и, миновав опасный рубеж, взялся за ручку двери, ведущей на лестницу, – светиться около лифта лишние секунды мне не было никакого резона, несмотря на то, что подняться нужно было на девятый этаж. Я уже внутренне возликовал, как вдруг услышал в спину:
– А ну-ка, покажи еще раз свой студенческий!
Я помахал издалека билетом в зеленой корочке…
– А в нашем институте с этого года синие студенческие билеты, нам поменяли всем в сентябре! – говорила очень красивая блондинка с моего бывшего факультета, ее звали Галя – никогда не забуду. Галя мне нравилась, но я терпеть ее не мог за то, что она постоянно гуляла с неграми, причем всегда с разными.
