Что скрывают красные маки полностью

Зачем я соврал про Осу и его несуществующего дружка-приятеля с линзой? Если участковый спросит о том же Мухамеджана Хамраева, то… Что расскажет сам Оса? Не важно. Просто выведет наглого врунишку-майду на чистую воду, а потом еще и надает тумаков. Закатает в старый ковер, оставит задыхаться в подвале. А участковый! Ему ничего не стоит засадить меня в тюрьму! Мальчики девяти лет должны бояться участкового и лезть под стол или в кладовку, едва лишь тот появится поблизости.

Но я не боюсь.

Потому что боюсь совсем другого: оказаться слабаком.

Если такое вдруг случится, черная дыра втянет меня обратно. Туда, где поджидают ржавые гвозди, готовые впиться в тело и мучить, мучить! В черной дыре не продохнешь. Сделаешь что-то не так, подумаешь — и вот уже тебя рвут на части гигантские лопасти. А обжигающе холодная материя плюется сгустками прямо в лицо.

Черная дыра никуда не делась: висит туманным облаком за спиной мамы и толстяка. Заняла место эстампа «Зимний вечер», а сам вечер куда-то исчез. Черная дыра — коварный и всесильный враг, невозможно ослушаться ее. Она отняла у меня птичку-красноголовку.

Она — враг.

Но и друг тоже. Я откуда-то знаю это. Случись что — она защитит меня от Осы, не позволит надавать тумаков и закатать в ковер. Случись что — она посадит в тюрьму толстяка Санжара и братьев Аббасовых, Улугмурода и Орзумурода, и… кого угодно!

Она может все!

— Ну, сынок, продолжай. — Санжар-ака ласково смотрит на меня.

— Расскажи все, что знаешь, солнышко, — подбадривает мама.

— Мы шли по улице. А потом Осу окликнули.

— Кто? — Карандаш участкового застыл над блокнотом в ожидании.

— Не знаю. Какой-то взрослый.

— Совсем взрослый? Или как Мухамеджан?

— Совсем. Но он не курил.

— Это тот человек, с которым вы должны были встретиться?

— Нет.

— С чего ты так решил?

— Линзу мне не отдали. Тот взрослый окликнул его, они пошептались, и Оса ушел с ним. Вот и все. Больше я его не видел.

— Мухамеджан что-то сказал тебе, прежде чем уйти?

— Ну… Сказал, чтобы я подождал его. А больше ничего.

— И ты…

— Подождал. Но он не вернулся. И я пошел домой.

Санжар-ака что-то старательно выводит в блокноте, пока мама не отрываясь смотрит на меня. Мама выглядит очень-очень печальной и даже испуганной. Что странно — ведь она не видит черной дыры, застывшей прямо за ней с разинутой, как у акулы, пастью.

А я вижу.

Мне хочется как-то успокоить маму, притянуть ее к себе якорными цепями и тонкими паучьими нитями. И еще чем-нибудь — вроде стебля татарской жимолости, легкого и гибкого, никто не разлучит нас, мамочка. Никто и никогда!

— Можешь описать того человека, сынок?

— Ну… На нем были черные брюки. И белый свитер. И волосы черные.

— Свитер?

Удивлен не только участковый, удивлена капля, снова повисшая у него на носу. Она вот-вот должна была упасть (ба-аац!), но теперь решила повременить. Так и качается на кончике, так и качается; я сказал что-то не то?

То, то, — щерит акулью пасть черная дыра.

— Ты не путаешь, сынок?

— Нет.

— Сейчас жарковато для свитера, а?

— Это был свитер. — Я продолжаю упорствовать. — С рисунком и надписью.

— Ты, конечно, их не запомнил.

— Почему? Запомнил. 1985 — это надпись.

— А рисунок?

— Цветок.

— Что за цветок, не помнишь?

— Ну… Он круглый. Лепестки тоже круглые.

— Мойчечак гули? Э-э… Ромашка?

— Круглый. С круглыми лепестками. Лепестков пять.

— Ну хорошо. — Санжар-ака сбивает каплю на носу карандашом. — Скажи, сынок, он кто? Ну вот я — узбек, вы с мамой — русские. А он?

— Он белый. А волосы — черные.

— Белый — это значит светлая кожа? Как у тебя?

— Белый — это белый. — Я — самый упрямый из мальчиков девяти лет.

— Хоп[15], — сдается толстяк. — Выходит, он не узбек и не русский?

Ничего страшного участковый не сказал, но черная дыра уже нависла над мамой и вот-вот проглотит ее. Мне хочется закричать, но я даже не силах разлепить губы: верхняя и нижняя прибиты друг к другу ржавыми гвоздями, сколько еще гвоздей приготовлено для меня?.. Санжар-ака задает какие-то вопросы, но больше я не произношу ни слова. И черная дыра, успокоившись, отступает.

— Ну, хватит, — говорит спасенная мама. — Не думаю, что мой сын знает больше, чем сказал.

— Наверняка знает. — Отвратительный толстяк подмигивает мне круглым карим глазом, мы еще не договорили, сынок. Но обязательно договорим.

Почему дыра не заберет его? Вот бы забрала! Я бы и пальцем не пошевелил, чтобы вытащить оттуда толстяка!

— Правда ведь знаешь, сынок? — Голос участкового звучит примерно так же, как звучал голос Осы, прежде чем тот отобрал у меня линзу.

Я изо всех сил трясу головой, что должно означать уже сказанное мамой. А может, что-то другое, из-за чего детей показывают докторам. Мне не хватает воздуха, точно! — гвозди не дают мне дышать. Скорей бы они вывалились, отстали от меня!

— Не возражаете, если мы встретимся еще раз, уважаемая? Ваш сын — ценный свидетель. Может так статься, что без него следствию не двинуться дальше. А мальчик он смышленый, большая умница. Это сразу видно. Жуда чиройли!