— Говорят, у них с ай-кью бедушка. Примерно как у среднестатистической шлюхи в борделе. — Ковешников смял стаканчик и бросил его себе под ноги. — Так что рекомендовал бы тебе вельш-корги.
— Да пошел ты.
Бахметьев в очередной раз поразился тому, как легко позволил втянуть себя в самый глупый разговор из всех возможных. Вообще Ковешников славится этим: глупыми разговорами, дурацкими репликами. Иногда он и впрямь похож на дурака, и это — еще одна составляющая его успеха. Те, кто столкнулся с Ковешниковым впервые, будь то подозреваемые, или свидетели, или просто случайные люди, никогда не попадавшие в следственную орбиту, относятся к Ковешникову снисходительно. Как к среднестатистической шлюхе в борделе. Или к безобидному ужу. Они пребывают в неведении до тех пор, пока острые зубы Ковешникова (оказавшегося на поверку не ужом, а черной мамбой) не впиваются им в шею.
Фигурально выражаясь, конечно.
Отрезвление происходит мгновенно, и очередная ковешниковская жертва, не успев даже промямлить «вот же ж, гребаные пассатижи!», оказывается загнанной в угол. Пригвожденной к полу уликами, любовно подобранными Ковешниковым.
Ковешников не признает победы по очкам или вялотекущего нокдауна. Только нокаут с последующим выносом с ринга бездыханного тела соперника. По законам жанра это должно происходить под рев трибун и восторженные крики фанатов, но происходит в полной тишине.
Никто не любит Ковешникова.
Женщины не любят Ковешникова еще больше.
Ковешников платит женщинам той же монетой: он жуткий сексист, отказывающий прекрасному полу не только в интеллекте, но и в способности к прямохождению. Женщины, по мнению Ковешникова, плетутся в хвосте эволюционной очереди, уступая даже ланцетникам («малоподвижный роющий образ жизни на дне моря»). Пару раз была возможность соскочить на соседнюю ветку и пристроиться в кильватер австралопитекам, но и этот шанс дамочки благополучно профукали. Впрочем, есть одно исключение…
Впрочем, исключений нет.
А все потому, что Ковешников — исключительный сукин сын. Трехдневная щетина уже давно вышла из моды, но Ковешников продолжает таскать ее на себе. Ковешниковская одежда в моду и не входила: все эти акриловые свитера, мохеровые шарфы, турецкие джинсы и плащи из секонд-хенда. На фоне Ковешникова даже Бахметьев выглядит иконой стиля. А ведь Бахметьев всего лишь рядовой опер с не бог весть какой зарплатой.
А Ковешников следак. Он давно мог стать следаком по особо важным и даже укатить в Москву — строить карьеру в СКР, но.
Никто не любит Ковешникова.
Начальство не любит Ковешникова еще больше.
Что не мешает затыкать им следственные дыры. А самому Ковешникову — писать бесконечные рапорты об отставке. Их с помпой и проклятиями подписывают, чтобы спустя некоторое (не очень долгое) время отозвать обратно. И пойти на поклон к Ковешникову. Да еще и поунижаться перед ним и его шрамом-уховерткой. И его вонючими акриловыми свитерами. И его способностью вытаскивать откровенно безнадежные дела.
Должно быть, сам Ковешников (в собственном и, как полагает Бахметьев, не совсем здоровом, сумеречном сознании) мнит себя английским аристократом. Каким-нибудь пэром, выехавшим поутру на фокс-хантинг[17]. И вот теперь пэр Ковешников стоит на вершине холма и меланхолично наблюдает, как свора борзых под предводительством баронетов, егерей и садовников тащит лису из норы. И в нужное время он обязательно вмешается, и все лавры достанутся ему.
Пропади ты пропадом, сукин сын!
Между тем в просвете между кустарниками, обсевшими ложбину, нарисовалась одна из старых ковешниковских борзых — судмедэксперт Бешуля. Хотя справедливее было бы обозвать эксперта лисой, учитывая огненно-рыжий цвет его волос. Несмотря на внушительную комплекцию, Бешуля довольно легко вскарабкался по склону и такой же легкой пританцовывающей походкой приблизился к Бахметьеву и Ковешникову.
— Скоро закончим, — сказал Бешуля следователю после того, как мужчины обменялись рукопожатием. — И место происшествия в полном твоем распоряжении.
— Угу. Что у нас с жертвой?
— Девушка. Приблизительно двадцати трех — двадцати пяти лет. Смерть наступила около восьми-девяти часов назад, точнее можно будет определить при вскрытии. У потерпевшей перерезано горло, следов сексуального насилия при поверхностном осмотре не обнаружено. Но опять же. Вскрытие покажет.
— Угу, — снова повторил Ковешников и подмигнул судмедэксперту. — Скажи-ка мне, Иван Андреевич, кто лучше поет — Патрисия Каас или Мадонна?
— Ну, не знаю. По мне так — Елена Ваенга. Были тут с женой на ее концерте в БКЗ. Прям на душу легло. Жена плакала.
— А ты?
— А мне-то с чего? Что я, дурак, что ли?
— Заметь, не я это первый сказал. А вообще усы у тебя дурацкие, Андреич. Как грицца, усы, как у гребаной лисы.
— Да пошел ты, Ковешников. — Бешуля инстинктивно прикрыл рукой щетку усов — не рыжих даже, а каких-то ржавых.
— Сбрей, сбрей их, Ванюша. Тебе ведь правды, кроме меня, никто не скажет. Даже жена. Так что прислушайся к голосу мирового разума.
— Это ты, что ли, мировой разум?
— Ну… Не ты же.
