Что скрывают красные маки полностью

Чертоги психоаналитика Я. В. Вайнрух мало чем отличались от частных кабинетов подобного типа: предбанник, он же — зальчик ожидания, он же — мини-регистратура. Вполне цивильные диванчики из кожзама, икеевский журнальный столик с кипой глянца. И икеевские же постеры на стенах, — черно-красные отсылки к Лондону-casual.

За регистрационной стойкой обнаружилась женщина со стертым, маловразумительным лицом. Очевидно, именно с ней Бахметьев разговаривал по телефону. Но сейчас он решил не тратить время на разговоры и просто сунул свое удостоверение под нос психоаналитическому церберу.

— И? — Особого впечатления на цербера бахметьевские корочки не произвели.

— Собственно, это и есть. Мне нужно переговорить с Яной Вячеславовной относительно одной… м-м… возможной ее пациентки.

— Так вам назначено?

— Нет, но… — замялся Бахметьев. — Я звонил.

— Появилось окно. Могу записать вас на будущую среду.

— Вы не поняли.

— Поняла. Будущая среда. Восемнадцать ноль-ноль.

— Вы не поняли.

— Есть вариант пятницы. В час пополудни. Удобно?

— Удобно сегодня. Сейчас.

Абсурд ситуации нарастал, но ни одна из сторон не хотела сбавить обороты. Бахметьев был полон решимости достать психоаналитика, а его визави — во что бы то ни стало помешать этому. Неизвестно, сколько бы длилась словесная перепалка, если бы дверь кабинета не распахнулась и на пороге не показалась бы молодая женщина.

Совсем не похожая на парня, скорее — на голливудский персонаж. Из тех, кто по ходу фильма переквалифицируется из скромных секретарш и учительниц младших классов в спецагентов с лицензией на убийство.

Мужчины в таких постановках играют второстепенную роль.

— Лиля, — обратилась секретарша-спецагент к женщине за стойкой. — Картавенко на сегодня отменился, так что подыщи ему что-нибудь на следующей неделе. Вторая половина дня.

— Среда подойдет? Восемнадцать ноль-ноль, — немедленно встрял в разговор Бахметьев.

Лилия бросила на опера испепеляющий взгляд.

— У нас появились добровольные помощники? — поинтересовалась Яна Вячеславовна (это была именно она).

— Человек из органов. — В устах Лили это прозвучало примерно как «сбежавший из лепрозория заглянул на огонек и просит у нас соль и спички».

— Правоохранительных, — тут же добавил Бахметьев, чтобы исключить разночтения.

— Зачем же я понадобилась правоохранительным органам?

Бахметьев вынул из сумки «Одураченных случайностью»:

— Ваша книга?

Окончательно перевоплотившись в спецагента с лицензией, Яна Вайнрух бросила на книгу равнодушный взгляд. Даже слишком равнодушный, ни капли заинтересованности в кошачьей голове.

— А я думала, она пропала навсегда.

Так бы все и произошло, если бы не патологическая неприязнь дяди Федора к печатному слову.

— Почему?

— Ну, знаете, как это обычно бывает? Книгу могут заиграть, и никакими силами ее потом не отобьешь.

— Заиграть? — озадачился Бахметьев.

— Тупо не вернуть.

«Тупо не вернуть». Так мог выразиться Коля Равлюк, так он обычно и выражался. Но Коля Равлюк развозил корма для животных и вовсе не старался казаться умнее, чем есть на самом деле. А молодая женщина, стоящая сейчас перед Бахметьевым, явно тянула на интеллектуалку. И на ее высоком просторном лбу, в живых карих глазах, в губах, готовых вот-вот сложиться в ироническую усмешку, — во всем ее облике читался не только природный ум. Но и хорошее образование, способное этот ум подчеркнуть и отшлифовать. Неугомонный Ковешников наверняка пристал бы к ней с вопросом на своем отвратительно-птичьем языке: а скажите, кто круче — Сьюзен Зонтаг или Людвиг Витгенштейн? И, что самое удивительное, получил бы обстоятельный и аргументированный ответ в пользу одной или другого. Или ему прочли бы целую лекцию: негоже сравнивать философов-харизматиков, особенно если они играют на разных полях. Дальнейший ход событий знаком Бахметьеву до самой распоследней мелочи: Ковешников запрезирал бы Яну Вайнрух примерно так, как презирает красотку Мустаеву. До скрежета зубовного и выделения вонючего секрета из подмышек. Или… откуда еще он там выделяется? Оттуда, где в насыщенной запахами перегноя темноте живут-поживают детские страхи и жалкие комплексы Ковешникова, лучшего человека в своем деле.

Худшего человека для других людей.

Яна Вайнрух тоже красотка, приходится признать. Она ничуть не уступает Сей-Сёнагон Мустаевой. Что делает сейчас опер Женя Бахметьев? Любуется красоткой.

Тупо любуется.

— …Проходите.

Яна распахнула дверь, приглашая Бахметьева в кабинет. Светлые стены приятного тона, беленые широкие доски на полу. Рабочий стол у окна; пара кожаных кресел. Пара картин, — самых настоящих, написанных вроде бы (и даже — скорее всего) маслом. На картинах, висящих в небольших нишах по обе стороны стола, были изображены мужчина и женщина.

Сьюзен Зонтаг и Людвиг Витгенштейн — так подумал Бахметьев. И ошибся.

— Я могу взглянуть на ваше удостоверение?

— Да, конечно.

Пока Яна Вайнрух едва ли не под лупой изучала бахметьевские корочки, тот переключился на чистое созерцание. Ему нравились картины на стене.

— Ваши родители?