«…С Павлом Незымаевым я познакомилась на эвакопункте при Комаричском райвоенкомате. Я была студенткой Калининского пединститута и с наступлением войны приехала на родину в село Лубошево в ожидании назначения на практику в начальную школу. Фашисты ворвались в райцентр ночью в канун первого октября 1941 года. В больнице на руках Павла Гавриловича оставалось до пятидесяти тяжело раненных советских солдат и командиров. Медперсонал эвакуировался. Остались одна старая фельдшерица и молодая медсестра Анна Борисова. Они буквально падали с ног от усталости. И вдруг я получаю записку от Павла Гавриловича:
«Валя, если у тебя сохранилось комсомольское сердце, ты придешь мне на помощь, я задыхаюсь один. Ранеными и больными забита вся больница».
Так, в силу обстоятельств, я приобрела новую профессию — стала подсобной медсестрой.
В часы моего дежурства я часто видела, как в кабинете главного врача появляются люди из окрестных деревень Пигарево, Бочарово, Угревище, Асовица… Их визиты были краткими. Однажды я обратила внимание, что к Незымаеву вошел сосед моих родителей по Лубошево, бывший заведующий сельским магазином. Я была поражена, так как знала, что он поступил писарем в полицейский участок. Вслед за ним меня пригласил в кабинет Павел.
«Валя, тебе знаком этот человек?» — спросил он. «Да, — ответила я, — когда-то он был большим другом и добрым соседом нашей семьи. А теперь, — я в смущении запнулась… — Странно все это». «Ты права, Валя, в наши дни много странного и страшного, — сказал Павел. — Доверяя тебе, скажу: это наш человек и поступил в полицию не из своих убеждений. Так надо. Скоро наступит время, когда, возможно, ты будешь тайно работать вместе с ним в Лубошеве. Там уже наметилась группа надежных людей. Надеюсь, ты поняла, о чем идет речь?» — В то время мы уже знали из сообщений советского радио о подвиге под Москвой Зои Космодемьянской, и я искренне и без страха ответила: «Поняла, Павел Гаврилович, все поняла!..»
Никогда не забуду день 27 октября 1942 года. Погода выдалась теплой, солнечной. Ожидалось какое-то совещание, но люди собирались по одному не в кабинете главного врача, а в подвале завхоза Енюкова. Незымаев велел мне выйти за ограду больницы и в случае какой-нибудь опасности вернуться и постучать два раза легонько в стену. Из прибывших я хорошо знала в лицо лишь щеголеватых стройных полицейских офицеров Фандющенкова и Никишина, которые и раньше часто наведывались к доктору. Совещание продолжалось часа два с половиной. Люди расходились через сады и огороды. Проходя мимо меня, Никишин на ходу бросил: «Держись, Валя! Если умирать будем, то гордо и стоя!»
Я тогда не придала значения этой случайно оброненной фразе. Вспомнила о ней уже после трагической гибели восьмерых незымаевцев. Вскоре я заболела и родители привезли меня в Лубошево. Как только поднялась, связалась с подпольной группой. Выпуск листовок, сбор оружия и продуктов для партизан мы продолжали вплоть до освобождения района Красной Армией. Перед этим кто-то из предателей подкинул властям список «неблагонадежных» лубошевцев. В списке из 64 человек значилась и я.
Односельчан стали вызывать на допрос в Локоть. Однако неожиданно список исчез и допросы прекратились. Я догадалась, что это сработал знакомый подпольщик-писарь при участии своего друга, проникшего на службу в следственный отдел Локотского военного округа. Им же удалось скомпрометировать перед властями несколько предателей, которые были уничтожены…»
