— Я согласен, — ответил Лозин, — и, мало того, я вас не покину в Германии и поеду туда, куда двинутся красные войска. Вы удивлены? Вы этого не ожидали? А знаете, чем диктуется это мое новое решение? Тем, что я убежден в гибели вашего плана, убежден, что этот ваш поход приведет вас к пропасти, в которую вы рухнете со всеми вашими проектами, учениями, планами и провокациями… Я не знаю, в чем я черпаю это убеждение, у меня нет веских данных. Но я верю… верю в это!.. Неужели вы думаете, что та же Германия, заключившая сейчас такой противоестественный союз с вами, будет идти с вами и дальше, после победы над Францией? Неужели вы думаете, что здравомыслящий германский народ пойдет за вашими безумными, утопичными идеями? Неужели вы думаете, что буржуазная германская империя потерпит рядом с собой существование другой страны, другого мира, столь различного по своим идеям, задачам и конструкции власти, что он представляет естественную и постоянную угрозу не только спокойствию, но и самому существованию Германии? Нет, Зибер! Германия вас раздавит — раздавит тогда, когда она вас использует до конца и когда ей будет нужна не красная Россия, а Россия национальная. А внутри России? Разве мало здесь горючего материала? Разве смерть миллионов людей от голода, холода, ваших расправ — не создала ненависти к вам и жажды вашей гибели? Разве в этой смерти миллионов вы не повинны? Разве океан ненависти не поднимется и не затопит вас в то время, когда ваши оплот и сила — красные армии — будут вдали от Москвы, в чужих краях? Ваша гибель явится со всех сторон и в один момент сотрет вас с лица земли. Я верю в это, горячо верю, я убежден в этом! Помните, Зибер, ваша гибель близка, она около вас, она сторожит вас на каждом шагу, она настигнет вас и раздавит тогда, когда вы будете на вершине могущества…
— И вот, — продолжал Лозин, — эту гибель ваших планов, это торжество тех начал, к которым стремится моя душа, — я и хочу видеть… Я поеду с вами, я взберусь с вами на вершину вашего могущества, я увижу ваш успех… и гибель. Я не знаю, какими побуждениями вы руководитесь, охраняя меня от всех опасностей, меня — вашего пусть слабовольного, но все же врага. Но я хочу до конца использовать ваше покровительство. Возьмите меня с собой, сделайте так, чтобы, не помогая вам, я смог быть свидетелем великих событий и возрождения моей родины. Я чувствую, что моя душа подсказывает мне, что спасение России начнется оттуда, где хотите найти спасение и вы — с Запада. Вы идете на Запад, но там — ваша гибель.
— Хорошо! — весело, возбужденно воскликнул Зибер.
— Вы хотите видеть нашу гибель? Надеюсь, что мы не доставим вам этого удовольствия! Вы бросаете мне вызов — я принимаю его! Мы держим пари: вы за нашу гибель, я — за наше конечное и полное торжество. Что будет ставками? Поставите ли вы на карту свои убеждения? Перейдете ли вы в нашу… веру, если выиграю я?
— Если я увижу, что вы принесете миру действительное, а не «декретное» счастье, если я увижу, что вы сумеете прекрасную идею коммунизма осуществить на деле — не кровью и грабежами, а миром и согласием всего человечества, и если во главе этого нового мира станут не воры и убийцы, а выборные, честные и мудрые люди — я переменю свои убеждения… Какова же будет ваша ставка, Зибер? Чем будете платить вы, если выиграю я?
— Моя ставка — моя жизнь, — спокойно ответил Зибер.
— Моя жизнь отдана тому делу, которому я служу и, если это дело закончится гибелью, — я не могу жить… Я уже стар, чтобы начинать борьбу снова; но, чтобы уйти от крушения своих планов и надежд, — у меня еще хватит силы воли… Вот моя ставка…
Вера поправлялась медленно. Потрясение, вызванное смертью Малявина и таким неожиданным и страшным разоблачением Зибера, оставило неизгладимый след. Лозин видел теперь перед собой разочарованную, познавшую жизнь и страдание женщину… Холодом и отчаянием повеяло от ее первых же слов после выздоровления. И Лозин жадно прислушивался к ним и тревожно думал: «Какому богу она молится теперь? Кто и что теперь займет место в ее душе?» Он не был уверен в этом, но думал, что простил ей все. Ни слова, ни намека не было с его стороны о том, что произошло в Париже — словно Зибер никогда не вторгался в их жизнь.
Лозин заговорил с ней о поездке в Германию, о своих планах, о желании быть свидетелем наступления красных войск на Европу. Вера равнодушно согласилась уехать в Германию и жить в Берлине:
— Да… хорошо… я поеду, — монотонно ответила она.
Но вдруг тень какой-то неприятной мысли мелькнула на ее спокойном лице. Эго походило на пробуждение от сна, когда глаза с удивлением останавливаются на знакомых, но забытых во сне предметах.
— Скажи мне, Андрей, — тихо проговорила она, — а тот… другой… тоже едет с нами? Скажи мне, вообще, на чьи средства мы живем, на чьи средства мы поедем? Эти средства дает он? Это он везет нас с собою?
