«КРАСНЫЕ СОЛДАТЫ НЕСУТ В СВОИХ СЕРДЦАХ СВОБОДУ ТРУДЯЩИМС Я ВСЕГО МИРА! НА СВОИХ ШТЫКАХ ОНИ НЕСУТ ДЕВИЗ: “МИР ХИЖИНАМ — ВОЙНА ДВОРЦАМ!”»
Ниже эта надпись повторялась на французском языке.
«Все те же лживые, надоевшие лозунги!» — думал Лозин. — Мир только теперь узнает цену этим лозунгам; мы, русские, эту цену знаем давно: она вписана на наших спинах навсегда…
Вот здесь, — продолжал думать Лозин, — сегодня должно решиться, что сильнее: любовь к родине или боязнь за свою жизнь? Хватит ли силы воли у четырех скромных русских людей отдать свою жизнь за торжество жизненных начал, к которым привыкло и на которых воспитано человечество? Эти четыре человека неизвестны: но их имена прогремят по вселенной. Будет ли тверда рука и верен глаз в нужную минуту?»
И сознание, что и он причастен к этой попытке уничтожить красных богов, волнующей теплотой охватило Лозина. Он вспоминал сейчас, что произошло вчера, вспоминал, как счастливая случайность и беспечная доверчивость Зибера дали возможность помочь Лерхе и его друзьям.
Это было так. Зибер привез огромную пачку отпечатанных на прекрасной бумаге пропускных билетов на Марсово поле и на трибуны для коммунистов.
— Большая работа! — сказал Зибер. — Нужно вписать в эти бланки около 2,000 имен и фамилий русских и иностранных коммунистов по заготовленному заранее списку. Бюро не дало мне ни одного писаря: никому не верят. Помогите мне писать. Лозин: я один не могу успеть кончить эту работу до утра.
Лозин согласился. Они сели за работу, за которой провели около семи часов. Воспользовавшись коротким отсутствием Зибера. Лозин вырвал из середины пачки запасных билетов четыре бланка, вписал французские имена и фамилии Лерхе и его помощников и спрятал билеты. После этого он продолжал работу.
Закончив последний бланк лишь под утро, Лозин сейчас же отправился к Лерхе, который еще два дня тому назад приехал в Париж и, при первой встрече с Лозиным, жаловался ему, что на Марсово поле не удается попасть благодаря усиленной охране и недопущению к Эйфелевой башне широких народных масс. Теперь, обрадованный, он покинул Лозина и бросился собирать своих помощников.
Трибуны для коммунистов стали заполняться. Люди подходили по одному и группами, рассаживались или оставались стоять, оживленно разговаривали и курили папиросы, трубки, сигары. Большинство было одето хорошо: некоторые с претензией на изысканность, некоторые в простых рабочих блузах, штанах, сапогах и кепи. Было несколько сот человек в советской военной форме — представители всех войсковых частей Красной Армии. Военные держали себя беспечно, весело смеялись, болтали. Иностранные представители, в большинстве, были солидны, важны, проявляли сознание величия минуты. Здесь были немцы, англичане, чехи, венгры, итальянцы, сербы, шведы, норвежцы, индусы, афганцы, персы.
Особой группой держались французы. Лозин наблюдал за этой группой и не мог не рассмотреть на лицах французов подавленности и грусти. Эти люди говорили тихо, как будто боялись обратить на себя внимание. Они часто останавливались на полуслове и смотрели вокруг себя удивленным взглядом; казалось, они никак не могли привыкнуть к чуждой им, странной обстановке в сердце Парижа, в сердце их родины. И Лозину было жаль их: «Почему они здесь? — думал он. — Куплены ли они или пришли искать сюда осуществления своей новой веры, пришли сюда за истиной? Обманутые люди!»
Лозин прошел в первый ряд трибун, нашел свое место, которое находилось рядом со стулом Зибера, и уселся. Трибуна для 50 избранных вождей коммунизма и вождей Красной Армии тоже стала заполняться. Лозин узнал многих по виденным ранее фотографиям. Впрочем, гул голосов на трибунах говорил ему каждый раз фамилии новоприбывших. Приехало много людей, которых Лозин совсем не знал и фамилии которых ему ничего не говорили. Приехали командующие армиями и некоторыми резервными корпусами и представители германского штаба.
Кто-то тронул Лозина за плечо. Он оглянулся: сзади стоял улыбающийся Зибер.
— Ну, каковы ваши впечатления? — спросил Зибер. — Мне предлагали место на трибуне для избранных, но я пошел сюда. Здесь интереснее, так как можно наблюдать за этими… представителями народов.
Он махнул рукой назад.
— Какое все это производит на них впечатление? Как вы думаете?
— Конечно, прежде всего впечатление грубой силы, — ответил Лозин. — Если они не совсем пьяны от коммунизма, — они должны понять, что это торжество — торжество грубого Хама…
— Как вы надоели своим нытьем! — улыбнулся Зибер.
— Не отравляйте хорошего настроения!
Крики «Ура!», приветственный гул войск и звуки оркестров, игравших интернационал, отвлекли их. На трибунах все вскочили и вытянули головы к улице Сюффрен, откуда, все усиливаясь, приближался гул. «Командарм Савин!»
— повторялось тысячами голосов.
Шагах в полуторастах от трибун остановился красивый автомобиль, выкрашенный в кроваво-красный цвет; на радиаторе развевался шелковый красный флаг.
