Несколько солдат его личной охраны приняли на себя первый град пуль и отдали свои жизни за красное божество. Но и Лерхе уже лежал с простреленной головой, а двое его помощников издавали последние стоны под прикладами и сапогами красных солдат. Лишь четвертый был каким-то чудом невредим, прыгал в разные стороны дикими скачками и, обезумев от ужаса, стрелял во все стороны. Был он юный, совсем мальчик, стройный и ловкий. По нему дали несколько выстрелов — и он упал. Солдат в серой каске с красной звездой подбежал к нему, взмахнул винтовкой, но, остановленный сильной рукой, недовольно оглянулся. Сзади стоял Зибер и кричал:
— Оставить живым! Допросить!
Он встал на колени и приподнял голову умирающего. Глаза были полузакрыты, грудь часто дышала, рот был полон красной пены, которая пузырилась на углах губ. Одна рука хваталась за воздух, пальцы сжимались и разжимались, другая рука была поджата под туловище.
Лозин пробился в первый ряд толпы, окружившей раненого, и с ужасом смотрел, как улетала жизнь из юноши.
Кругом была тишина и на бледных лицах солдат, сомкнувшихся кольцом, не было ни злобы, ни жажды мести: была растерянность и жгучее любопытство.
— Кто вы? — спросил Зибер. — Как вам удалось сюда пробраться?
Раненый не ответил. Он широко открыл глаза, посмотрел вокруг, пошевелил губами и вдруг сказал странно спокойным и ясным голосом:
— За Великую Россию…
Закрыл глаза и больше их не открывал… Зибер опустил его голову и мертвая рука одновременно упала на землю. Лозин пошел прочь. «“Союз расплаты за Россию”» кончил свое существование», — подумал он.
С площадки уносили на носилках умирающего солдата охраны диктатора. Лозин случайно поймал взгляд солдата, впившийся во что-то с непередаваемым выражением преданности. страдания и счастья. Солдат смотрел туда, где на трибуне все так же спокойно сидел грузный, плотный старик.
Позади высилась громада Луврского дворца, ярко освещенного заходящим солнцем; на том берегу Сены — Школа изящных искусств, налево — дворец Правосудия; направо, за легкими, изящными мостами — простор извивающейся Сены. Типичная парижская набережная — прилизанная, затененная стройными, ровно посаженными деревьями.
Это был центр, сердце Парижа, это было место, овеянное романтизмом истории. Здесь проезжали раззолоченные кареты Людовиков; звеня шпорами, пробирался нетвердыми шагами стройный, затянутый в бархатный камзол, подвыпивший офицер королевской гвардии. Быть может, когда-то здесь слонялись, напевая веселую песню, мушкетеры — Атос, Портос и Арамис; бежала к Бастилии опьяненная яростью и кровью толпа; бушевали санкюлоты, потрясая копьями и топорами; среди блестящей свиты проезжал маленький, угрюмый корсиканец…
И все это было, как сон… Лозин вздохнул, когда увидел медленно приближавшийся к нему и Зиберу эскадрон германских драгун. Стильные каски и дула карабинов блестели в последних лучах солнца. Белобрысые и рыжие головы качались в такт движению лошадей, слышалась резкая, тяжелая, как камень, немецкая команда.
Эскадрон перешел на рысь и круто повернул с набережной на Рю ле Лувр.
И сейчас же другой диссонанс, другое вопиющее противоречие местному колориту, выплыло из-за Иль де ла Сите в виде маленького, пузатого, закопченного парохода, который с трудом тащил две баржи, наполненные солдатами в серых касках с красной звездой. Солдаты, судя по шуму, крикам и песням, были пьяны. На одной барже хрипло и нестройно пели интернационал; кто-то вразрез со всеми высоким фальцетом тянул «Вниз по Волге реке».
— Это солдаты дивизии Заметова, — сказал Зибер. — Дивизию перебрасывают к Орлеану, у которого сейчас идет бой. Одна из лучших частей нашей армии.
— Да, это видно, — пробормотал Лозин. — Пьяная банда!
— Им нужно забыться, — раздраженно возразил Зибер. — Впереди тяжелые бои. Предстоит последний, решительный удар. Во всех армиях смотрят сквозь пальцы на пьянство солдат перед боем. Чем ворчать, вы лучше осознайте, поймите то, что наша армия перекатилась через Париж, через самое сердце французское. Париж уже в 100 верстах позади фронта. Конец войны близок, Лозин, а вместе с тем и наша победа. Победа не только над Францией, но и над всем миром. Нас ждут в Англии, в Испании, на севере, на юге, везде… Готовится взрыв, великий, всеобщий взрыв. Старый мир, старый социальный порядок летит к черту. То, что произошло у Эйфелевой башни, — это последние конвульсии старого мира, последняя его попытка удушить нас, предательский удар сзади, в спину. Но у Лерхе ничего не вышло, хотя, по нашим сведениям, за новым «Союзом расплаты за Россию» стояли все буржуазные правительства. Ну, а если бы ему удалось убить наших вождей — разве на их место не стали бы новые, не менее талантливые люди? Была бы, конечно, заминка, но ничего страшного не произошло бы.
