Из автомобиля вышел худой человек, одетый в простую защитную форму, элегантные сапоги и фуражку, и быстро пошел к трибунам. Лозин увидел короткую острую бородку, длинный, тонкий нос, сжатые губы. Глаз не было видно под сверкающим на солнце пенсне. Лицо было желтое, истощенное, со впалыми щеками. Человек остановился, нервным движением снял пенсне, протер стекла носовым платком, снова одел, потом, дернув себя за бородку, продолжал идти на трибуну для избранных.
— Да здравствует Савин! — раздался гул голосов.
Человек остановился, повернулся к трибунам, слегка поклонился и, поднеся руку к козырьку, крикнул резко и быстро:
— Приветствую представителей трудящихся всего мира!
За советским главнокомандующим на трибуну прошли красные генералы. Несколько адъютантов суетились, рассаживая начальников.
Кругом воцарилась тишина. На улицах слышна была слабая, далекая команда: «На кра-ул!» И сразу сверкнула прямая линия тысяч штыков и заиграли оркестры. Снова крики «Ура!» и мощные ответы на чье-то приветствие. Крутом все гудело от криков и музыки.
— Наконец-то! — сказал Зибер и встал, чтобы лучше увидеть приезд пролетарского диктатора.
Красный бог подъехал на таком же автомобиле, как главком. Плотный, самоуверенный, спокойный, страшный преемник Ленина осторожно вылез из автомобиля и, расстегнув черное, легкое, коротенькое пальто, мелкими шажками пошел к трибуне. Его приветствовали громовыми криками. Он остановился, спокойно посмотрел на кричащих людей, потом снял шляпу и низко поклонился. Лозин увидел крупную, массивную голову, покрытую седой гривой. Диктатор ничего не сказал и прошел на трибуну для избранных, где уселся в первом ряду. Сложив на коленях руки, он внимательно посмотрел вокрут себя.
Какой-то человечек с рыжей бородкой, в защитной форме, с исписанными листками бумаги в руке, суетливый и взволнованный, подбежал к диктатору и, показывая на листки, что-то быстро ему говорил.
— Церемониймейстер! — с насмешливой улыбкой сказал Зибер про человечка. — Вы знаете, здесь не митинг, здесь торжественная церемония, в которой все расписано по минутам и в которой все роли заранее распределены.
— Товарищ Густав Ардан! — громко провозгласил человечек.
На помост для ораторов поднялся худой, длинный, черный, как жук, француз. Он был взволнован и первые слова его речи совершенно не были слышны. «Громче, громче!» — требовали трибуны, хотя большая часть коммунистов все равно не понимала французского языка. Ардан усилил голос. Говорил он вяло, бледно, без всякого воодушевления.
Зибер зевнул, отвернулся и стал разглядывать публику. Вдруг он схватил Лозина за руку и прошептал:
— Вы не знаете этого господина, — вон того, в коричневой шляпе, с черной бородкой?
Лозин обернулся, проследил взгляд Зибера и увидел, ряда на четыре выше, сидящего у края трибуны Лерхе. У него были выкрашены в черную краску волосы, усы и борода, но, несмотря на это, его можно было узнать. Лозин вздрогнул.
— Нет, — сказал он. — Почему вы задали этот вопрос?
— Не знаю, — ответил Зибер. — По моему, я его видел и, по какой то странной ассоциации, мне кажется, что это лицо я видел рядом с вами, обязательно рядом с вами. Поэтому я и спросил вас.
Лозин вспомнил, что на заседаниях «Союза расплаты за Россию» он всегда сидел рядом с Лерхе. Зибер, по-видимому, бессознательно запомнил это. «Нужно отвлечь его», — подумал Лозин.
— Внимание! — с натянутой насмешкой сказал он. — Сейчас будет говорить ваш бог.
— Да, да, — рассеянно ответил Зибер. — Но я все-таки не понимаю… Где я встречался с ним?
— Ваша память стареет, Зибер, — сказал Лозин. — Помните, в Реймсе вам показалось, что столкнувшийся с вами… хромой — тоже ваш знакомый…
— Что ж, — пробормотал Зибер. — Я почти уверен, что и того и этого я в свое время встречал.
И он несколько раз еще оглядывался на Лерхе.
На помост ровным и спокойным шагом поднялся красный диктатор. Он подождал минуту и, когда воцарилась тишина, начал громко и раздельно:
— Товарищи! Достигнуто то, о чем еще так недавно мы не могли даже мечтать, скованные цепями капитала. Мы были слабы, разъединены, неорганизованны; мы были забиты, запуганы. Паутина хитрой, умной мировой буржуазии связывала наши первые освободительные попытки, мы были рабами мировой олигархии, мы были илотами изнеженных, жестоких и бессердечных рабовладельцев. Мы могли думать только о бесконечно медленном завоевании наших прав и зарево свободы озаряло для нас только грядущие столетия.
