Чтобы человек стал Богом полностью

В то же время святой Макарий Египетский так выражал ту же мысль: «На самом деле есть пожар Духа, зажигающий сердца; огонь нематериальный и божественный, с одной стороны освещает души и испытывает их обычно как настоящее золото в печи; с другой, он поглощает порок как колючки и солому». Потому что Бог наш есть огонь пожирающий»[839]; … этот огонь, будем молиться, чтобы он коснулся нас, чтобы … освещая мир как факелы, мы бы обладали основой вечной жизни[840]».

Та же мысль в 372 году у святого Григория из Назианзина, принятого в епископат Сазима. Перед своим отцом, тогда епископом Назианзина, он выражает свой страх оказаться ещё ближе к Богу. После нескольких цитат из Писания, он заключает: «Солнце обнаруживает слабость глаза; приближение к Богу — слабость души; для одних он — свет, для других — огонь; для каждого в зависимости от его бытия и его качества[841]».

Несколько позже, к 634 году, святой Максим Исповедник непосредственно относит ту же мысль к союзу с Богом в вечной жизни. Этот союз приносит такое счастье, говорит он, что в мире нельзя найти никакого слова, чтобы говорить об этом, никакой мысли, никакого образа, которые подошли бы к этому. Затем он добавляет: «Поскольку природа не имеет слов для того, что выше её, ни стандартов для того, что ей противоречит. Я называю «выше природы» божественное и непостижимое счастье, которое для Бога естественно создавать своей природой в тех, с которыми он соединяется, когда они достойны этого союза. Я называю «противоречащими природе» невыразимое несчастье, происходящее из лишения этого счастья, что осуществляет обычно своей природой в тех, с кем он соединяется, когда они недостойны этого союза. В зависимости от качества расположения каждого, Бог, соединённый со всеми, и способом, известным ему одному, даёт каждому испытать, в зависимости от того, как каждый сам создан для того, чтобы принять того, кто в конце времён будет полностью соединён со всеми[842]».

Но как замечает Радосавлиевич, опираясь на другую цитату, для святого Максима «это различие начинается с земной жизнью и продолжается в жизни вечной[843]».

Ещё позже, в конце VII века, у одного из наиболее размышляющих над восточной традицией, у святого Исаака из Ниневии находим то же самое утверждение, очень близкое к свидетельствам святой Екатерины из Генуи или святого Хуана де ла Крус, которое мы уже рассматривали. Это само желание Бога, желание неутолённое для него, составляет наказание в аду: «Я говорю, что те, кто наказан в аду, истязаются бичом любви Бога. О, как горько наказание любовью Бога! То есть те, кто заметил, что они грешили против любви Бога, испытывают наказание самое жестокое, потому что кара, заполняющая сердце за грех против любви Бога, самая тяжёлая из всех. Абсурдно думать, что грешники в своих страданиях лишены любви к Богу; любовь Бога — плод знаний Бога — дана одинаково всем, но она действует, в соответствии со своей природой, двумя различными способами: она наказание для грешников и радость для праведников[844]…».

Приблизительно к тому же времени[845] в восточной иконографии Страшного суда появляется деталь, которая сохранилась с тех пор в традиции православных икон, и важность значения которой о. де Любак увидел для нашей темы[846]: Христос на троне как Судья, простирает к праведным, справа, свою пронзённую правую руку, ладонью к небу, как бы принимая их; он простирает налево к чёрствым грешникам, свою левую так же пронзённую руку, но повернув к ним тыльную сторону в знак осуждения. В соответствии с евангелием святого Иоанна, но здесь ясно выраженное, это дело Любви, которое спасает или губит каждого, в зависимости от выбора его сердца, его спасения или утраты.[847].

Мы находим, как правило, в первые века, пространные медленно углубляющиеся размышления, не только о необходимости нашего обращения для вхождения в жизнь Бога, но и о необходимости испытаний и страданий для прохождения по пути этого обращения. Постепенно лучше проявляется мистическая связь между нашими испытаниями и испытаниями Христа, нашим страданием и его страданием. Таким образом, мало-помалу уточняется механизм того, что можно было бы назвать «спасением личности».

Мы почувствуем Любовь, то есть Бога, в нашей душе и плоти как славу и счастье, только если мы лично научились любить так, как любит Бог. Поэтому Христос пришёл не только для того, чтобы принести нам славу его божественности. Для этого было бы достаточно Воплощения. Христос дал нам также не только пример любви. В этом он лишь показал бы путь к спасению; он не спас бы нас.

Он пришёл для того, чтобы нести на Себе груз наших ошибок, как говорит об этом пророческий образ страдающего Раба[848], Он «Божий Святой»[849], «Он сделан для нас [жертвою за] грех»[850], для того, чтобы он мог «посвятить Себя» нам[851].

Именно это таинство нашего личного внутреннего освобождения через действенное присутствие Христа в нас мы попытаемся рассмотреть теперь.