Однако не я один заполнял библиотеку; были ремесла, об освоении которых я не мог и мечтать. Я старался как мог обеспечить комфорт ремесленникам в восточном крыле замка: я пригласил часовщика, и ювелира, и одного молодого резчика по камню (который выдержал всего месяц в нашем горном тумане), и Мордехая бен Эзру, астронома из Кракова. Последний, обладая работающим телескопом, жил в Фельсенгрюнде целый год, называя в честь герцога небесные тела – те, об открытии которых он по невежеству своему не знал. (Не сказать, чтобы это было таким уж мошенничеством. Если мы на далекой Земле даем имя небесной сфере, оной сфере от этого ни жарко, ни холодно. Какое дело сверкающему бриллианту до его подлунного имени? Если червь, чудом избежавший смерти от моего сапога, назовет меня царем, по этой причине я вряд ли сделаюсь монархом в мире людей.) Этот странствующий ученый не имел особых притязаний на дружбу со мной. Более-менее я сблизился только с Адольфом Бреннером. Мы болтали на ломаном итальянском, кажется, единственном языке, на котором его мальчику, Каспару, было приятно смеяться, обнажая идеальные белые зубы: забавный контраст с его черным лицом. Прошло какое-то время, и за «Братскими объятиями» последовала еще дюжина веселых кукол, оживавших при помощи шестеренок и блоков. Механик сходил с ума по своим заводным созданиям, как будто они были его плотью и кровью, – особенно сильно он сокрушался, когда его неуклюжий мальчонка ронял их на пол или ломал заводные ключи. Все это пригодилось, когда Альбрехт Рудольфус – наш все более угрюмый патрон – заказал «несколько заводных детей», чтобы заполнить часы досуга.
– Непростое задание, – признался Бреннер, напуганный такой перспективой. – Но мы постараемся, так ведь, Каспар?
Вот так все «библиотекари» под моим началом посвятили себя своему ремеслу. Не обращая внимания на опасения казначейства – или запросы на новых рекрутов, чтобы помочь собирать растущие налоги, – Альбрехт Рудольфус совсем удалился от публичной жизни, даже обедал в библиотеке, забросив орден святого Варфоломея, который одиноко заседал в банкетном зале, провозглашая тосты за здоровье пустующего трона.
Меня, Томмазо Грилли, в одинаковой степени ненавидели и боялись. Эти блескучие насекомые, дворяне, обиделись на меня за то, что устройством бесплодных свиданий я отвлекал герцога от его долга – продолжения рода. Моя двойная обязанность – придворного художника и сводника – надолго укрепила мою власть в замке: это был секрет Полишинеля, бестелесная гербовая печать. Но уже назревала насущная необходимость в свадьбе, и в то же время страсть герцога к куртизанкам начала увядать. Его утомили собственные капризы; я понимал, что когда-нибудь, рано или поздно, он точно так же устанет и от меня. Поэтому, в последний день своего сорокового года, я взял в руки перо и бумагу. Пришло время найти герцогу жену.
– А теперь скажите мне честно, как другу, – этот портрет правдив?
Я пожалел, что задал этот вопрос: лицо Майринка окаменело, выдав тем самым, как сильно задела его эта фраза.
– Можешь поверить мне на слово, – сказал он, – если не доверяешь портретисту.
– Я
– Если эта картина и искажает ее красоту, то виной тому только художник, не сумевший ее передать в полной мере.
Я снова глянул на портрет в медальоне. Элизабета Збинек, маленькая, как фея, смотрела на меня из хрустального дворца. Это была фигуристая девушка восемнадцати лет, с миндалевидными глазами, римским носом и рассыпанными по плечам золотыми локонами. Но какова она? – думал я. Скромна ли? Почтительна ли?
– Насколько я могу судить о таких вещах, – сказал Ярослав Майринк, – ее добрый супруг не будет разочарован.
Успокоившись по этому поводу, мы перешли к более существенной теме: приданому невесты. Оно как нельзя лучше соответствовало вкусам герцога.
Элизабета Збинек, младшая дочь Бедржиха Збинека, пражского придворного, выросла в обществе испанизировавшихся чехов, высшей знати. Лето она проводила с дочерьми Поликсены и Зденека Лобковичей (баварского канцлера) в их замке в Рауднице, так что помимо обычного в тех местах чешского и немецкого она владела еще и испанским.
– Она порядочна, благонравна и богобоязненна, – с угасающим пылом твердил Майринк. – В ней нет бунтарской гуситской крови. Ну, ты понимаешь, о чем я.
– Прекрасно понимаю, – подтвердил я, наполняя бокал старика.
Для проведения переговоров мы встретились в Дрездене, на нейтральной территории. Должно быть, Ярослав Майринк чувствовал, что это его последняя поездка: уже не имперского агента, но свата, уполномоченного торговать именем и приданым. Он сильно сгорбился, став почти одинакового со мной роста. Когда мы расставались у дома Георга Шпенглера, я ощутил, какой слабой стала его рука.
– Если жизнь в Праге станет совсем уже невыносимой, – сказал я, – вы всегда найдете теплый прием в Фельсенгрюнде.
