И он оказался совсем рядом, на сей раз в темном пальто и белом шарфе, в велюровой шляпе с довольно-таки широкими полями и в темных очках с сапфировыми стеклами.
– Какой приятный сюрприз! – вскричал владелец магазина, протягивая руку за кредитной карточкой с изображением Венеры Милосской. – Рады снова видеть вас, сэр. Вы, как всегда, неожиданно, но, как всегда, кстати. И мы действительно искренне рады видеть вас!
И доктор Перхольт вышла из магазина на Мэдисон-авеню вместе с золотисто-смуглым мужчиной, прижимая к себе два пресс-папье – со змейкой и с цветком. На земле есть такие рукотворные вещи и нерукотворные существа, которые живут жизнью, отличной от нашей, которые живут значительно дольше, чем мы, которые пересекают наши жизни в сказках и в снах, а порой – когда мы просто плывем вольготно. И Джиллиан Перхольт была счастлива, ибо она снова вернулась в мир этих вещей и этих существ или, по крайней мере, приблизилась к нему, как когда-то в детстве. И она сказала джинну:
– Останешься?
И он ответил:
– Нет. Но я, возможно, вернусь снова.
И она сказала:
– Если не забудешь вернуться до конца моей жизни.
– Если не забуду, – откликнулся джинн.
Посвящается Клаусу Беху
Под гипнозом можно извлечь из памяти лоскутки времени. Не подавленные страхи, а вот эти мерцающие кадры-минутки, что еще в настоящем кажутся блаженно обреченными забвению и небытию. Значит, они все же пробрались в наш мозг, вошли в наше естество. Лоскутки времени – легкая метафора, соединившая время и пространство, в чем-то легко применимая к галереям, где именно временем-то и не знаешь, как распорядиться. Как понять, что пора перестать смотреть? Это же не книга, где страница, страница, страница, конец, не важно, вчитывался ты или скользил по строчкам. Воскресенья чета Ниммо проводила в галереях, чьим распорядителям хватало ума открывать двери в этот мертвый день. Не в больших, не в государственных, а в маленьких, где нет-нет да и высмотришь интересную вещицу. Им нравилось покупать, нравилось просто смотреть, они были счастливы в браке и синхронны в движениях глаз – по большей части. Обычно они вместе приступались к цветному лоскуту и вместе переходили к следующему, останавливались подольше у одних и тех же вещей, думая об одном и том же. Что-то запоминали, что-то забывали, что-то уносили с собой.
В то воскресенье они были в галерее «Узкий дом», где выставлена британская живопись третьего ряда. Рисунки, гравюры с цветами, птицами и ангелами, шелкографические пейзажи и плакаты в стиле поп-арт – здесь все вперемешку и, как говорил Тони Ниммо, среди шелухи встречаешь порой изрядные жемчужины. Галерея находится в Блумсбери, в частном доме восемнадцатого века с узким фасадом, как тогда строили. Внутри крошечные зальчики ветвятся от винтовой лестницы, уходящей все вверх и тоже увешанной оленями и закатами, садовыми лейками и калитками, серебряными озерами с непременным лебедем. В галерейные воскресенья они всегда обедали в каком-нибудь хорошем пабе. В то воскресенье в начале мая светило настоящее солнце, заставляло жмуриться и грело даже сквозь стекло. Патрисия выбрала салат с креветками: она следила за фигурой. Тони съел порядочную тарелку ростбифа с ветчиной, солеными огурчиками и луком. Потом еще взбитые сливки с бренди[89]. И две пинты пива. Тони был крупный мужчина с лысиной на макушке, окруженной венчиком тонких темных волос. Он приятно разрумянился после обеда, перейдя в светло-коралловый колер. Им обоим было по пятьдесят с небольшим. На ней был приталенный костюм цвета желтка и бронзовый шелковый шарф. Пышные, разлетающиеся волосы тоже бронзовые. У нее были щедрые, крупные груди и увесистый зад, тугой и подвижный. На последнем этаже «Узкого дома» у них вышла редкая размолвка.
