Дома она походила внизу по комнатам в майском свете, потом поднялась наверх и сложила небольшой чемодан. Она была женщина дельная и собиралась как в деловую поездку – ночная рубашка, чековые книжки, обычный набор лекарств, немнущиеся брюки и свободные блузы, тапочки. Все для мытья, косметика, ноутбук, мобильный телефон. Универсальный переходник. Паспорт. Потом оглядела свою спальню – их с Тони спальню – и вышла. Вызвала такси и оглядела гостиную. Ей улыбнулось несколько фотографий: Тони в теннисной форме, дети двадцать лет назад. Она положила их вниз изображением. Зазвонил телефон. Она не ответила, и через какое-то время он перестал. Потом зазвонил снова. Подъехало такси. Она вышла, оставив телефон звонить. В такси сообразила, что нужно было сменить обувь, и чуть не разрыдалась. Велела таксисту ехать на вокзал Ватерлоо. На вокзале прошла к международному терминалу, возможно путая следы, и купила билет до Парижа. Все просто, поезд через полчаса. В потоке людей поднялась на платформу со своим чемоданчиком и наверху эскалатора еле сдержала слезы: в окне поезда смутно отразился памятно-яркий желтый костюм.
Она нашла в кармашке чемодана темные очки, надела и откинулась, глядя на поля и живые изгороди. Она отказалась от еды, отказалась от газет. Она заснула. Проснулась в темном тоннеле, в мотающемся вагоне и несколько секунд не знала, кто она и где, только знала, что что-то случилось. Потом забеспокоилась из-за денег. Как остаться невидимой? Деньги у нее были, она была основательницей и управляющим директором сети магазинов «Анадиомена» (все для ванной комнаты). Но как снимать деньги со счета там, куда она едет, и не дать проследить свой путь? Она и раньше о таком думала. Исчезнуть без следа – эта идея дразнила ее все счастливые годы замужества и работы. Мысль о том, что можно исчезнуть, что ее не держат неотторжимо ни работа, ни семья, была одним из условий, позволявших ей получать удовольствие от того и другого.
Сейчас она не думала о том, кто именно захочет разыскать ее. У нее была дочь Меган и сын Бенджамин, Бен, Бенджи, оба взрослые и семейные, но не они виделись ей в роли преследователей.
Она не знала, куда едет.
Стали разносить шампанское в широких низких бокальчиках, и на этот раз она не отказалась. Это было легкомысленно и приятно – не знать, куда едешь. Ведь можно поехать куда угодно, просто куда угодно. Многим ли выпадало такое? Поезд вышел из тоннеля.
Она оплатила билет до Парижа, но вышла в Лилле. Купила билет в Ниццу и села в скоростной поезд, идущий на юг. Наступил вечер. Лилльский вокзал погружался в сумерки. Она вспоминала, как представлялся ей этот побег в разные годы. Вот мечта юной невесты: она одна на вздымающейся палубе парохода, идущего через Ла-Манш. Тут есть и след за кормой, и брызги, и стонущие чайки, и бездны, разверзающиеся в соленых водах, под которыми она сегодняшняя пронеслась в ярко освещенном вагоне, в своих темных очках. А вот мечта преуспевающей женщины: задранным носом самолет пронзает белую пену облаков и вырывается в чистую солнечную синеву. Равнины комковатого творога и серебристое урчание. Куда-нибудь, в самый конец концов. Хоть куда – никуда – куда-то.
Поезд был прозаичен, но быстр. Мимо швырком пролетали темнеющие поля, просвистывали нечитаемые указатели, небо из бирюзы перешло в прусскую синь, в индиго, в черный с фонарной рыжиной. Она заснула. Был какой-то сон, и, проснувшись, она знала: снилось что-то, что нужно забыть. Мысль заметалась в тошной тоске, но уже через секунду она с тревогой вспомнила про кредитки: не попытаются ли они проследить кредитки, и если да, то смогут или нет? Мир стал маленьким, и это хорошо, можно легко перемещаться. Но теперь все связано одно с другим, и это плохо.
