Поспорили из-за картины, называвшейся «На пляже». Она была небольшая, фут на два, в глубокой раме темного полированного дерева с медными гвоздиками. Смесь коллажа и масла, изображающая побережье, весьма английское, где сине-серое море в грязных барашках тянется навстречу оловянному небу с густо-синими, масляно блестящими прогалами. На море и небо приходилось две трети холста. Пляж по бежевой краске был посыпан настоящим песком, из которого торчали детские вертушки, ведерки и совки, сделанные из крошечных ракушек и кусочков пляжного пластика, конфетно-розовые, бирюзовые, плакатно-красные. Левую часть берега почти всю загородила пляжная ширма из ткани в радужных полосках, растянутой на зубочистках. Был там еще неоново-оранжевый мячик в зеленых звездочках. Патрисия равнодушно скользнула взглядом: были уже похожие лоскутки времени, была пара-сотня похожих картин. Она принялась задумчиво разглядывать изящно сделанный белый одуванчик на кобальтовом фоне, размером шесть на шесть дюймов. Но Тони картина остановила. Он придвинулся поближе и заглянул в застекленную коробку рамы. Отошел и посмотрел издали. Улыбнулся. Тихонько окликнул Патрисию. Она отвлеклась от одуванчика и увидела эту его улыбку.
– Мне нравится. Очень. Она недорогая.
– Милый, она тебе не может нравиться. Это банальщина.
– Нет. Я понимаю, почему тебе так кажется, но она не банальная. Она просто… простая. Смотришь и вспоминаешь все это… ну… ну вот пляж, и когда весь день ничего не делаешь, и день тянется, и такая тоска, и простор вокруг, и свобода – в общем, как в детстве.
– В общем, банальщина.
– Ну посмотри, Пат. Это прекрасный, законченный образ. Образ важного чего-то. И цвета хорошие: природа блеклая, а человеческие вещи все яркие…
– Банальщина немыслимая! – Патрисия сама не знала, почему так злится. Пообедали хорошо. Она даже втайне могла представить, как бы выглядела для нее эта картина, эта коробка с воспоминанием, если бы она ей нравилась. Тони и безвестный художник оба что-то почувствовали в ответ на этот шаблонный вид и отозвались созвучно. А она – нет, или если почувствовала, то следом возникло отторжение.
– Она мне нравится, – сказал Тони. – Я ее куплю. Можно повесить в моем кабинете, помнишь, там у окна есть место.
– Это бессмысленная трата денег. Она тебе через два дня надоест. И я не хочу, чтобы в доме это висело. Посмотри на цвета – они же чудовищно предсказуемые!
– Ну не будь снобкой! В том и суть, что чудовищно предсказуемые. Грустные попытки английских художников оживить грустный английский пейзаж.
– И совершенно не обязательно все должно быть грустным: ни пейзаж, ни попытки, ни цвета! Это штамп!
– Штамп иногда берет за душу.
– Я ее не хочу.
– А я хочу.
– Ну что ж, запретить тебе я не могу.
И она пошла прочь мимо зеленого лабиринта, мимо отплывающего галеона, мимо охоты в разгаре. Она была расстроена: хорошее воскресенье могло погибнуть из-за дурного вкуса Тони. Она обернулась сказать ему, что это в общем не важно и он, конечно, может, если хочет, купить картину. Но в комнатке на верхнем этаже она была уже одна. Тяжелые шаги мужа винтом удалялись вниз. Она решила, что потом все загладит. Сейчас не нужно, потом. Она повернулась к картинам. Овца в зарослях вереска, ветер ерошит ей шерсть; огромный черный бык, яростно глядящий с холста; хрупкий букетик ворсянок. Потом все это к ней вернется без гипноза.
Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она двинулась вниз. Она была в босоножках на высоком каблуке и очень осторожно шла по витой лестнице, придерживаясь за перила. Внизу был какой-то шум – двери, голоса. Слов было не разобрать, но слышалась тревога. Чем-то глухо стукали, торопливо ходили. На улице провыла сирена. Патрисия опасливо обогнула последний поворот. Внизу у самой лестницы тесно сгрудились люди, спинами загородив что-то лежащее на полу. Мужчина в зеленом свитере поднялся с колен, снимая стетоскоп.
– Умер, – сказал он. – Увы. Мгновенная смерть. Думаю, обширный инфаркт. Безнадежно… Увы.
На улице стояла «скорая», от нее несли носилки. Люди расступились, и Патрисия увидела Тони. Он лежал навзничь на ковре под картиной, изображающей сход лавины. Его красное лицо стало цвета слоновой кости. Врач закрыл ему глаза, но покоя в его чертах не было. Куртка и рубашка были расстегнуты, пружинками торчали седые волосы на груди. Ботинки смотрели носками врозь. Патрисия стояла у перил. Вошли санитары с носилками. Люди опять сгрудились, и она быстро скользнула мимо, в дверь и на улицу. Она шла быстро, быстро, с высоко поднятой головой. Остановилась на краю тротуара на текущей машинами Нью-Оксфорд-стрит. Проехало такси с желтым огоньком в черном фонарике на крыше. Она замахала рукой, машина остановилась, она села. Назвала свой домашний адрес (Уимблдон). Водитель сказал что-то, она не расслышала. Она сидела, стиснув кулаки и придавив ими сумочку. Все было быстро.
