Я остановился перед надгробием, жалея, что в четыре года бросил красный резиновый мяч на улицу, когда мы с ним играли воскресным днем в 1918 году, а он побежал за мячом, прямо под машину, и прилип к решетке радиатора. Гробовщику пришлось его отскребать.
– Мне жаль, папа, – сказал я.
– И правильно, – сказала мама. – Какой непослушный мальчишка. Твой папа, наверное, уже скелет.
Мы с мамой прошли через все кладбище туда, где стояла ее машина.
По дороге ничего не говорили.
И это хорошо.
Так мне досталось немного времени подумать о Вавилоне. Я начал с того, на чем оставил сериал «Смит Смит против Теней-Роботов». Поговорив с добрым доктором Франциском, я страстно поцеловал свою секретаршу в губы.
– А это зачем? – спросила она, не успев перевести дух.
– На удачу, – ответил я.
– А что стало со старой доброй кроличьей лапкой? – спросила она.
Я окинул долгим похотливым взглядом ее влажный аппетитный рот.
– Ты шутишь? – спросил я.
– Нет, наверное, – ответила она. – Если это заменяет кроличьи лапы на удачу, я хочу еще.
– Извини, малышка, – сказал я. – Но мне предстоит работа. Кое-кто изобрел кристаллы ртути.
– О нет, – сказала она, и на лицо ее наползли мрачные предчувствия.
Я заправил плечевые ножны для меча под тогу.
– Берегись, сын! – сказала моя мама, когда я чуть было не вошел в свежевырытую могилу. Голос ее выдернул меня из Вавилона, словно изо рта рванули зуб без новокаина.
Могилы я избегнул.
– Будь осторожнее, – сказала мама. – Или мне придется навещать тут вас обоих. И тогда в пятницу у меня настанет подлинное столпотворение.
– Ладно, мама, буду следить, куда ступаю.
Иначе и не выйдет, если учесть, что теперь я – ровно там же, откуда начал, и единственная разница в том, что утром, когда я проснулся, у меня в холодильнике не было мертвого тела.
С ружьями они притаились на ананасовом поле и смотрели, как человек учит сына ездить на лошади. Лето 1902 года, Хавайи.
Молчали долго. Припав к земле, просто наблюдали за мужчиной, мальчиком и лошадью. И то, что они видели, их не радовало.
– Я не могу, – сказал Грир.
– Та еще подлянка, – сказал Кэмерон.
– Я не могу застрелить человека, когда он учит своего пацаненка ездить на лошади, – сказал Грир. – Я не из такого теста.
На ананасовом поле Грир с Кэмероном чувствовали себя не в своей тарелке. На Хавайях они выглядели неуместно. Оба в ковбойской одежде – такой место лишь в Восточном Орегоне.
У Грира с собой было любимое ружье – «краг» 30:40, а у Кэмерона – «винчестер» 25:35 [100]. Грир всегда норовил подначить Кэмерона насчет ружья. Обычно говорил:
– Зачем тебе пухалка по кроликам, если можно достать настоящее ружье, как вот этот «краг»?
Оба напряженно следили за уроком верховой езды.
– Вон поскакали наши 1000 долларов на нос, – сказал Кэмерон. – Стал-быть, сплавали на чертовой лоханке к черту на рога ни за что ни про что. Я думал, блевать буду вечно, а теперь все заново начинай, а в карманах – одна мелочь.
Грир кивнул.
Путешествие из Сан-Франциско на Хавайи было самой кошмарной передрягой, в какой приходилось бывать Гриру с Кэмероном, – ужаснее, чем тот раз, когда они в Айдахо десять раз стреляли в помощника шерифа, а тот все не умирал, и Грир наконец сказал ему:
– Умри, пожалуйста, потому что нам не хочется больше в тебя стрелять.
И помощник шерифа ответил:
– Ладно, умру, только больше в меня не стреляйте.
– Мы больше не будем в тебя стрелять, – сказал Кэмерон.
– Ладно, я умер. – И умер.
Мужчина, мальчик и лошадь ходили по двору перед большим белым домом в тени кокосовых пальм. Будто перед сияющим островом в ананасовых полях. В доме кто-то играл на пианино. Музыка лениво плыла сквозь теплый день.
Потом на парадное крыльцо вышла женщина. Она вела себя как жена и мать. На ней было длинное белое платье с высоким крахмальным воротником.
– Обед готов! – крикнула она. – Идите его есть, ковбои!
– Черт возьми! – сказал Кэмерон. – Уже ускакали как черт знает что. 1000 долларов. По всем статьям он должен быть мертв и наполовину уложен в парадной гостиной, а он вместо этого сам идет в дом обедать.
– Двинули-ка с этих чертовых Хаваев, – сказал Грир.
Кэмерон был счетоводом. На пути в Сан-Франциско блевал девятнадцать раз. Он норовил сосчитать все, что б ни делал. Когда Грир только познакомился с Кэмероном много лет назад, его это слегка нервировало, но теперь он к такому привык. Пришлось, иначе бы он просто свихнулся.
Люди порой интересовались, чем это Кэмерон занимается, и Грир обычно отвечал:
– Что-то считает, – и люди спрашивали:
– Что считает? – и Грир отвечал:
– Какая разница? – и люди говорили:
– А-а.
Обычно дальше люди не заходили, потому что Грир с Кэмероном были очень самоуверенны – по-крупному, вразвальцу и ненароком, от чего люди обычно и нервничают.
Вокруг Грира с Кэмероном витало такое представление, что они способны справиться с любой возникшей ситуацией при минимуме затраченных усилий и с максимальным воздействием.