Чтобы отвлечься, Либ просмотрела заголовки, набранные жирным шрифтом, – события мирового масштаба. Всеобщие выборы, объединение Молдавии с Валахией, осада Веракруса, непрекращающееся извержение вулкана на Гавайях.
Никакого толку. Либ эти проблемы не волновали. Персональный уход за больным всегда суживал кругозор, а особенность данного случая усиливала эффект, сжимая ее мир до одной комнатушки.
Свернув газету в плотную трубку, Либ оставила ее на чайном подносе у двери. Потом вновь проверила каждую поверхность, но не потому, что рассчитывала найти тайник, из которого Анна таскает еду во время дежурства монахини, а чтобы чем-то себя занять.
Девочка сидела в ночной сорочке и вязала шерстяной чулок. Может у Анны все-таки быть какая-то невысказанная обида? – размышляла Либ.
– Пора ложиться спать.
Она взбила подушки, придавая им нужную форму, а потом сделала записи.
Когда на дежурство пришла монахиня, Анна уже спала.
Либ считала, что нужно поговорить, хотя женщина противилась любой попытке.
– Прошло пять дней и пять ночей, сестра, а я ничего не заметила. Пожалуйста, ради нашей пациентки, скажите, а вы заметили?
Замявшись, монахиня покачала головой, а потом тихо произнесла:
– Может, потому, что замечать было нечего.
Что она имеет в виду? Тайного кормления не было, потому что Анна действительно живое чудо, благоденствующее на диете из молитв? Либ задыхалась от того неизъяснимого, что витало в этой хижине – да и во всей стране.
– Хочу кое-что сказать, – тщательно подбирая слова, заговорила она. – Это, скорей, не об Анне, а о нас.
Сказанное заинтересовало монахиню.
– О нас?
– Мы здесь для того, чтобы наблюдать, верно? – (Сестра Майкл кивнула.) – Но когда что-то изучаешь, невольно влияешь на это. Когда в целях изучения помещаешь рыбу в резервуар, а растение в горшок, то условия меняются. Между тем, как Анна жила последние четыре месяца, и как живет сейчас – большая разница, вы согласны?
Монахиня лишь наклонила голову набок.
– Это все из-за нас, – проговорила Либ. – Надзор изменил ситуацию, которую мы наблюдаем.
Брови сестры Майкл поднялись, исчезнув за полоской белого полотна.
– Если в прошедшие месяцы в этом доме имело место жульничество, – продолжала Либ, – то наш надзор должен был, начиная с понедельника, положить ему конец. Так что вполне вероятно, что именно мы с вами сейчас не даем Анне питаться.
– Но мы ничего не делаем!
– Кроме того, что каждую минуту следим за ней. Разве мы не пришпилили ее, как бабочку?
Неверный образ – чересчур болезненный.
Монахиня энергично затрясла головой.
– Надеюсь, я ошибаюсь, – сказала Либ. – Но если я права, то ребенок не ест уже пять дней…
Сестра Майкл не сказала: «Этого не может быть» или «Анна не нуждается в пище». Она только произнесла:
– Вы заметили какие-нибудь серьезные изменения в ее состоянии?
– Нет, – призналась Либ. – Ничего такого, на что можно было бы прямо указать.
– Ну, тогда…
– Ну, тогда что, сестра? «Бог в небесах, и в мире все хорошо»? Что мы делаем?
– То, для чего нас наняли, миссис Райт. Не больше и не меньше. – С этими словами монахиня села и загородилась своей священной книгой как баррикадой.
Эта крестьянка, оказавшаяся в доме призрения, без сомнения, добрая душа, с раздражением думала Либ. И вероятно, по-своему умная, если только позволяет себе выходить за рамки, предписанные начальством. «Мы поклялись приносить пользу», – похвалилась как-то сестра Майкл, но какую реальную пользу приносит она здесь? Либ припомнила слова, сказанные мисс Н. одной медсестре, которую она отослала обратно в Лондон после всего лишь двух недель в Шкодере: «На фронте бесполезный человек – помеха».
На кухне началась молитва. О’Доннеллы, Джон Флинн и прислуга уже стояли на коленях, произнося нараспев: «Хлеб наш насущный дай нам днесь», когда Либ проходила мимо них.
Разве эти люди не слышат того, что говорят? А как насчет насущного хлеба для Анны О’Доннелл?
Либ распахнула дверь и вышла в сумрак ночи.
Сон вел ее вперед и вперед, к основанию той скалы, изображенной на священной карточке, наверху которой маячил крест, а под ним пульсировало гигантское красное сердце. Либ надо было подняться по лестнице, прорубленной в скале. Она напрягалась до дрожи в ногах, но, без устали поднимаясь по ступеням, никак не приближалась к вершине.
Проснувшись в темноте, Либ поняла, что сейчас утро субботы.
Подойдя к хижине, она увидела развешанное на кустах белье, еще больше намокшее после вчерашнего дождя.
Сестра Майкл сидела у кровати, следя за подниманием и опусканием хрупкой груди под сбившимся одеялом. Либ в немом вопросе подняла брови.
Монахиня покачала головой.
– Сколько воды она выпила?
– Три ложки, – прошептала сестра Майкл.
Это было не так уж важно – всего-навсего вода.
Монахиня собрала свои вещи и, не сказав больше ни слова, ушла.
