Девочку вырвало чем-то ярко-желтым, но прозрачным. Каким образом мог ее совершенно пустой желудок произвести нечто столь яркое из воды? Анна вздрогнула, сжимая губы, словно стряхивая с них капли.
– Тебе больно? – спросила Либ.
Безусловно, это ее последние дни.
Анна отплевывалась и отплевывалась, потом откинулась на подушку, повернув голову к комоду.
Либ записала в своей книжке:
Анна старела на глазах, словно само время ускорилось. Кожа становилась похожей на попорченный пергамент, на котором что-то писали чернилами, а потом стирали. Либ заметила, что, когда девочка терла ключицу, на коже оставались складки. По подушке разбросаны темно-рыжие пряди. Либ собрала их и засунула в карман передника.
– У тебя затекла шея, детка?
– Нет.
– Тогда почему ты поворачиваешь голову в ту сторону?
– Слишком яркий свет от окна, – ответила Анна.
«Используйте свой авторитет», – сказал Берн. Но какие новые аргументы может Либ привести?
– Скажи мне, – спросила она, – что это за Бог, который забирает твою жизнь в обмен на душу брата?
– Я нужна ему, – прошептала Анна.
Китти внесла поднос с завтраком.
– Как ты сегодня, крошка?
– Очень хорошо, – хриплым голосом ответила Анна.
Горничная прижала ко рту покрасневшую руку. Потом вернулась на кухню.
На завтрак были лепешки со сладким маслом. Либ подумала о святом Петре, стоящем у врат в ожидании лепешки с маслом. Она почувствовала вкус золы.
– Все растягивается, миссис Либ, – пробормотала Анна.
– Растягивается?
– Комната. То, что снаружи, умещается в том, что внутри.
Не так ли начинается бред?
– Тебе холодно? – спросила Либ, садясь рядом с кроватью.
Анна покачала головой.
– Жарко? – спросила Либ.
– Ни то ни другое. Не важно.
Эти безжизненные глаза напомнили Либ о подрисованном взгляде Пэта О’Доннелла на дагеротипе. Время от времени глаза Анны подергивались. Возможно, проблемы со зрением.
– Ты видишь то, что прямо перед тобой?
– По большей части, – немного замявшись, ответила девочка.
– Хочешь сказать, бо́льшую часть из того, что там есть?
– Все вижу, – поправила ее Анна, – бо́льшую часть времени.
– Но иногда не видишь?
– Все становится черным. Но я вижу кое-что другое, – сказала девочка.
– Что именно?
– Прекрасное…
Вот к чему приводит голодание, хотелось прокричать Либ. Но разве можно криком заставить ребенка передумать? Нет, ей следует призвать на помощь все свое красноречие.
– Еще загадку, миссис Либ, – попросила девочка.
Либ была поражена. Выходит, даже умирающему нужны небольшие развлечения, чтобы время шло быстрее.
– Сейчас, дай подумать… Да, пожалуй, есть еще одна. Что… какая вещь, чем меньше она, тем страшнее?
– Страшнее? – переспросила Анна. – Мышь?
– Но крыса пугает людей так же, если не сильнее, хотя она в несколько раз больше, – заметила Либ.
– Ладно. – Девочка прерывисто вздохнула. – Что-то, что пугает больше, если оно маленькое.
– Скорее, тоньше, – поправила себя Либ. – У́же.
– Стрела? – пробормотала Анна. – Нож? – Еще один прерывистый вздох. – Пожалуйста, подскажите.
– Представь, что ты идешь по нему.
– Он мне сделает больно?
– Только если оступишься.
– Мост! – воскликнула Анна.
Либ кивнула. Почему-то ей вспомнился поцелуй Берна. Ничто не отберет у нее его – этот поцелуй останется с ней до конца жизни. Он придал Либ отваги.
– Анна, – сказала она, – ты сделала очень много. – (Девочка заморгала.) – Долго постилась, много молилась. Не сомневаюсь, Пэт уже счастлив на небесах.
– А я не уверена, – шепотом ответила Анна.
Либ попробовала изменить тактику:
– Все твои способности – ум, доброта, сила духа – нужны на земле. Бог хочет, чтобы ты следовала Его делу здесь. – (Анна покачала головой.) – Сейчас я говорю как твой друг. – У Либ задрожал голос. – Ты стала мне очень дорога, самая дорогая девочка на свете.
Легкая улыбка.
– Ты разбиваешь мне сердце.
– Мне жаль, миссис Либ.
– Тогда поешь! Пожалуйста. Ну хотя бы глоток. Ложечку. Умоляю тебя.
У Анны был серьезный непроницаемый взгляд.
– Прошу тебя! Ради меня. Ради всех, кто…
Китти позвала от двери:
– Это мистер Таддеус.
Либ вскочила на ноги.
Заметно было, что священнику жарко и неуютно в черном облачении. Неужели Либ удалось разбудить его совесть на вчерашнем собрании? Здороваясь с Анной, он, по обыкновению, приподнял уголки губ, но глаза его оставались печальными.
Либ поборола в себе неприязнь к этому человеку. В конце концов, если кто-то и мог убедить Анну в ошибочности ее верования, то, по логике, это был ее духовник.
– Анна, хочешь поговорить с мистером Таддеусом наедине?
Еле заметное покачивание головой.
За его спиной маячили О’Доннеллы.
Священник понял намек Либ:
– Хочешь исповедаться, дитя?
