– Не сейчас.
Розалин О’Доннелл сжала узловатые пальцы:
– Ну скажите, какие грехи мог совершить этот лежащий перед вами херувим?
«Ты боишься, что она расскажет ему про „манну“, – сказала себе Либ. – Чудовище!»
– Тогда споем гимн? – предложил мистер Таддеус.
– Хорошая мысль, – потирая подбородок, проговорил Малахия О’Доннелл.
– Чудесно! – выдохнула Анна.
Либ предложила стакан воды, но девочка покачала головой.
Китти тоже робко подошла. Шесть человек заполнили комнатушку до отказа.
Розалин О’Доннелл начала стих:
«Почему Ирландия – земля изгнания?» – недоумевала Либ.
Остальные подхватили – муж, горничная, священник, даже Анна из постели:
В душе Либ закипало возмущение. «Нет, это
Следующий стих удивительно приятным альтом пропела Китти, и складки на ее лице разгладились.
Теперь Либ поняла: вся земля – это страна изгнания. Любой интерес, любая радость, которые предлагает жизнь, с презрением расценивались как силки для души, нацеленной на небеса.
Но силки есть и здесь. Хижина, стены которой скреплены навозом и кровью, шерстью и молоком, – ловушка, удерживающая и калечащая маленькую девочку.
– Благословляю тебя, дитя мое, – обратился мистер Таддеус к Анне. – Загляну к тебе завтра.
И это все, что он мог сделать? Гимн, благословение – и он ушел восвояси?
О’Доннеллы и Китти гуськом вышли вслед за пастором.
Никаких признаков Берна в пабе. Никакого ответа, когда Либ постучала в дверь. Может быть, он сожалеет о поцелуе?
Весь вечер она лежала на кровати с сухими глазами. О сне можно было даже не мечтать.
«Выполняй свой долг, и пусть себе земной шар крутится», – как говорила ее наставница.
В чем теперь состоит долг Либ в отношении Анны? «Вызволи меня из рук моих недругов», – молилась как-то Анна. Либ – ее избавительница или еще один недруг? «Я не остановлюсь ни перед чем», – похвалялась Либ перед Берном вчера. Но что может она сделать для спасения ребенка, который не желает быть спасенным?
В семь Либ заставила себя спуститься вниз и немного поужинать, поскольку ощущала слабость. Теперь тушеный заяц камнем лежал у нее в желудке.
Августовский вечер был душным. К тому времени как Либ подошла к хижине, темный горизонт успел поглотить солнце. Она постучала, сжавшись от ужаса. Между одной сменой и следующей Анна могла впасть в забытье.
На кухне пахло кашей и постоянным жаром камина.
– Как она? – спросила Либ у Розалин О’Доннелл.
– В основном так же, ангелочек.
Анна казалась необычно желтоватой на фоне серых простынь.
– Добрый вечер, дитя. Можно, я взгляну на твои глаза?
Девочка открыла глаза и заморгала.
Либ оттянула кожу под глазом и посмотрела. Да, белки имели светло-желтый оттенок, как у нарцисса. Она бросила взгляд на сестру Майкл.
– Когда доктор приходил сюда днем, он подтвердил желтуху, – застегивая плащ, сказала монахиня.
Либ повернулась к Розалин О’Доннелл, стоявшей в дверном проеме.
– Это признак того, что организм Анны разрушается.
Мать не нашлась что ответить. Она восприняла это как известие о буре или отдаленной войне.
Ночной горшок был пустым. Либ наклонила его.
Монахиня покачала головой.
Значит, мочи не было совсем. Это та точка, к которой сходились все измерения. Все в организме Анны истиралось, предвещая остановку.
– Завтра вечером в половине девятого состоится месса, исполненная по обету, – сообщила Розалин О’Доннелл.
– По обету? – переспросила Либ.
– Посвященная особому случаю, – вполголоса пояснила сестра Майкл.
– Для Анны. Разве не мило? – спросила ее мать. – Мистер Таддеус заказывает специальную мессу из-за твоего нездоровья, и туда придут все.
– Чудесно! – с усилием вздохнула Анна.
Либ достала стетоскоп и подождала, пока две женщины уйдут.
Она подумала, что различила что-то новое в сердечном ритме Анны – ритм галопа. Или ей показалось? Она вслушалась снова. Вот – три звука вместо обычных двух.
Затем она сосчитала частоту дыхания. Двадцать девять в минуту – ускоряется. Температура Анны тоже показалась Либ пониженной, несмотря на жару последних двух дней.
Она взяла Анну за шелушащуюся руку.
– У тебя начинает прыгать сердечко. Чувствуешь? – (Что-то странное было в том, как девочка лежала – недвижимые руки и ноги.) – Тебе, наверное, больно.
– Это слово не подходит, – прошептала Анна.
– Как бы ты это назвала?
– Сестра говорит, это поцелуй Иисуса.
– Что именно? – спросила Либ.
