— Эй-а! Эй-а! — раздавались его громкіе крики призыва, проникнутые не поддающимся описанію хрипящимъ звукомъ, какой издаютъ оленьи быки въ пору
Эуннэкай долго стоялъ на одномъ мѣстѣ, держась рукою за грудь. Онъ никакъ не могъ понять, что случилось. Враждебный духъ опять усыпилъ его умъ, чтобы увести отъ него оленей и погубить его въ конецъ. Не Тенантумгинъ, а Кэля создалъ его, Кэля владѣлъ имъ всю жизнь, Кэля унесъ его душу въ эту туманную ночь и носилъ ее по надземнымъ пустынямъ, гдѣ никогда не бываетъ дня, и заперъ его въ желѣзный шалашъ для того, чтобы тѣмъ временемъ похитить отъ него стадо. Эуннэкай машинально собралъ всѣ вещи, связалъ ихъ по обыкновенію въ видѣ плоской и длинной ноши, увѣнчанной котломъ, и уже хотѣлъ взвалить ее на свои плечи, но передумалъ и положилъ ее опять на землю. Надо искать оленей, а за вещами можно будетъ придти потомъ, въ другой разъ. Эуннэкай поднялъ посохъ, забытый Кутувіей, и опять осмотрѣлся вокругъ. Желтый Утэлъ, ковыляя на трехъ ногахъ и виляя хвостомъ, подбѣжалъ къ нему. Онъ тоже спалъ и не успѣлъ уйти вмѣстѣ съ кѣмъ нибудь изъ пастуховъ, а теперь ластился къ Эуннэкаю, какъ будто выражая сочувствіе его горю и обѣщая посильную помощь.
Эуннэкай нагнулся и вытащилъ ногу Утэля изъ-за ошейника.
— Пойдемъ, Утэль! — сказалъ онъ. — Станемъ искать стадо!
Онъ спустился на Муруланъ, но вмѣсто того, чтобы перейти на другой берегъ къ линіи противолежащихъ вершинъ, какъ это сдѣлалъ Каулькай, направился внизъ по рѣкѣ, намѣреваясь достигнуть небольшаго горнаго ручья, впадавшаго въ Муруланъ, и, поднявшись вверхъ по его теченію, перевалить черезъ горную цѣпъ и достигнуть истока другой горной рѣчки Андильвы, стекавшей съ противоположнаго склона. То были высокія мѣста, богатыя наледями, и вѣчно обдуваемыя вѣтромъ, постоянное жительство дикихъ оленей и горныхъ барановъ. Они были хорошо знакомы чукотскимъ оленямъ, которые не разъ убѣгали туда, и Эуннэкай надѣялся, что, можетъ быть, и теперь найдетъ тамъ свое убѣжавшее стадо.
Послѣ ночнаго холода и тумана день выдался такой, какого не бывало и въ началѣ іюля, въ самую жаркую пору лѣта. Легкій вѣтеръ, потянувшій съ востока, увелъ всѣ дымныя тучи, надвигавшіяся отъ горѣвшихъ лѣсовъ, захвативъ по пути и сѣрыя облака тумана, нависшія на горныхъ вершинахъ. Было ясно и тепло. Нѣсколько плоское небо полярнаго горизонта сіяло блѣдной синевой, не запятнанной ни однимъ облачкомъ. Солнечные лучи весело переливались въ свѣтлыхъ струяхъ рѣчки, бѣжавшей по камнямъ. Эуннэкай шелъ и думалъ. Что, если стадо убѣжало совсѣмъ и не вернется обратно? Конечно, Эйгелинъ не обѣднѣетъ отъ этого: у него есть еще четыре большихъ стада. Кутувія уйдетъ къ старшему брату Тнапу, то ему и Каулькаю придется плохо. Эйгелинъ въ гнѣвѣ страшенъ. Развѣ не бросился онъ съ ножомъ на ламута Чемегу, когда дочь Чемеги, купленная для Кэргувіи, убѣжала ночью въ свой родной станъ, а Чемега не хотѣлъ вернуть калыма, какъ было условлено? И развѣ Эуннэкай не видѣлъ, какъ онъ колотилъ кольцомъ отъ аркана прямо по лицу своего третьяго сына Эттувію, когда у того ушелъ немногочисленный «отрывокъ» изъ стада.
Впрочемъ, не за себя лично больше всего опасался Эуннэкай. Пусть Эйгелинъ бьетъ его арканомъ, пусть заколотитъ на смерть, пусть переломаетъ кости, какъ чаунцы переломали его старшему брату на Весеннемъ Торгу, пусть ударитъ его ножомъ въ грудь, какъ убиваютъ худого пыжика весною на ѣду! Онъ заслужилъ все это. Да! пусть они зарѣжутъ его и ѣдятъ его тѣло, ибо онъ заставилъ ихъ потерять такъ много священныхъ животныхъ, дающихъ человѣку ѣду и жизнь!
