У каждаго шатра вытягивался длинный рядъ аккуратно у сшитыхъ и завязанныхъ переметныхъ сумъ. Все ламутское имѣніе было внутри этихъ сумъ, нигдѣ не было видно опрокинутыхъ саней, мѣшковъ съ рухлядью, шкуръ, и т. п. скарба, который всегда разбросанъ на чукотскомъ стойбищѣ.
Внѣшняя обстановка ламутскаго стойбища носила характеръ воздушности, какого-то птичьяго хозяйства, которое можно каждую данную минуту подхватить чуть ли не подъ мышку и унести безъ всякихъ хлопотъ, поднять съ земли, перекинуть черезъ оленью спину и поскакать, куда глаза глядятъ, оставивъ на случайномъ мѣстѣ ночлега только кучку пепла отъ остывшаго костра.
Старый тощій ламутъ, въ фигурѣ котораго было тоже что-то птичье, сидѣлъ у входа въ шатеръ, внимательно разсматривая кремневый замокъ, вынутый изъ короткой пищали. Онъ поднялъ на Эуннэкая свои маленькіе круглые глаза, тоже похожіе на глаза птицы, даже какъ будто имѣвшіе внутреннее вѣко, но мутные и потускнѣвшіе, лишенные выраженія и какъ будто мертвые и, не выразивъ никакого удивленія, снова опустилъ ихъ на свою работу.
— Пришелъ? — произнесъ онъ, однако, обычное чукотское привѣтствіе.
— Гдѣ мои олени? — обратился къ нему Эуннэкай, даже не отвѣчая на привѣтствіе. Онъ, повидимому, полагалъ, что весь міръ знаетъ уже объ его потерѣ и не нуждается въ объясненіяхъ.
Ламутъ опять поднялъ голову и посмотрѣлъ на него своими тусклыми глазами. Ламутовъ обвиняли, и не безъ основанія, въ присвоеніи оленей, убѣжавшихъ изъ чукотскихъ стадъ, даже прямо въ кражѣ, и старикъ опасался, что Эуннэкай имѣетъ въ виду какой-нибудь случай въ этомъ родѣ.
— Войди! — сказалъ онъ, оставивъ безъ отвѣта невразумительный вопросъ, и посторонился отъ входа.
Эуннэкай поднялъ занавѣску, опушенную полоской медвѣжьей шкуры и замѣнявшую дверь, и пролѣзъ внутрь шатра. Въ шатрѣ было чисто и пахло пріятнымъ смолистымъ запахомъ отъ свѣженарубленныхъ вѣтвей лиственницы, разостланныхъ по землѣ. Поверхъ вѣтвей были постланы огромныя шкуры
Вся одежда ламутовъ сверкала красными и голубыми узорами вышивокъ, какъ цвѣты на каменныхъ склонахъ, которые недавно миновалъ Эуннэкай. Ему бросились въ глаза ровдужные и мѣховые кафтаны, обшитые чернымъ, зеленымъ и краснымъ сафьяномъ, перемежающимся въ клѣтку, дорогимъ алымъ сукномъ, маленькій кусочекъ котораго покупается пятью бѣлками, четыреугольные передники, вышитые бисеромъ, крашенной лосиной шерстью, похожей на цвѣтной шелкъ, и еще Богъ знаетъ чѣмъ, отороченные красивой полосой чернаго пушистаго мѣха, обшитые маленькими пунсовыми хвостиками, сдѣланными изъ кусочковъ шкуры молодого тюленя и окрашенными однимъ изъ затѣйливыхъ способовъ, извѣстныхъ только ламутскимъ женщинамъ. На шапкахъ, на огнивныхъ и табачныхъ мѣшкахъ, на мѣховыхъ сапогахъ и ровдужныхъ штиблетахъ, даже на колыбели, въ которой лежалъ грудной младенецъ, на маленькомъ сѣдлѣ, выглядывавшемъ изъ-за полога и походившемъ на игрушечное, вездѣ и всюду сверкали затѣйливые узоры ламутскихъ украшеній. Надъ небольшимъ огнемъ, разложеннымъ среди шатра, висѣлъ маленькій котелокъ, въ которомъ варилось нѣсколько кусковъ мяса. Количество пищи совсѣмъ не соотвѣтствовало великолѣпію ламутскихъ костюмовъ. Если-бы раздѣлить ее поровну между всѣми присутствующими, то каждому могло бы достаться только по самому маленькому кусочку. У котла хлопотала дѣвушка съ длиннымъ желѣзнымъ крюкомъ въ рукахъ, въ такомъ же красивомъ нарядѣ, испещренномъ всевозможными вышивками и, кромѣ того, обвѣшанная съ головы до ногъ бусами, серебрянными и мѣдными бляхами, бубенчиками, желѣзными побрякушками на тонкихъ цѣпочкахъ и тому подобнымъ добромъ. Огромный уйеръ, знакъ того, что его владѣтельница еще не продана никому въ жены, изъ восьми рядовъ крупныхъ бусъ, вплетенныхъ въ косы, достигалъ до пятъ и оканчивался серебрянными бляшками. Массивный колокольчикъ, привязанный къ переднику, издавалъ звонъ при каждомъ движеніи. Несмотря на озабоченность Эуннэкая, онъ невольно замѣтилъ голубые глаза и бѣлокурые волосы ламутской красавицы и необычайную бѣлизну ея круглаго лица.
