Они кончили с картошкой в середине дня. После обедали, долго пили чай с брусникой. А когда встали из-за стола, Аксинья принесла из кладовки чистый мешок.
— Нагребай три ведра. И накорми седни ребятишек картошкой досыта. Досыта! Чево стоишь, бери, бери, пока я добрая!
В марте один по одному потянулись лоскутовцы по деревням за картошкой. Кто покупал за деньги, кто за хранимый товар, а чаще выменивали чуть ли не за последнюю одежину.
Подошел и для Александры черед: нужда настояла, и она решилась пойти, если не в деревню, то на базар в райцентр — это верст за пятнадцать-двадцать.
Ну, решилась и чего бы проще: бери салазки, да и ступай с Богом.
А не вдруг-то разбежишься, не сам себе хозяин. Время твое — все оно в воле начальства.
Дважды ходила к Васиньчуку выпрашивать выходной, однако не тут-то было: тянул директор с разрешением. Короче, повторялось уже знакомое. Вот так же посулами отделывался он, когда просила лошадь за сеном.
А крепко надеялась Александра, что отказу ей не будет. Давно ли тот же Васиньчук принародно хвалил ее за придумку. Те «лесенки» с катками уже готовили на шпалозаводе, очень их одобрил и технорук сплавконторы.
Прямо-то опять же не отказал директор, но и не подписывал заявление на выходной день. Вчера тоже в контору пошла: «Нет самого». «Где?» «А по Чулыму уехал — сплавконтора отправила». Понятно. Навигация, лесосплав вскорости, вот «актив»-то и в разгоне по сплавным участкам — всякую там готовность на месте проверяют…
Уже на улице ругнулась Александра, в досаде хватила рукавицей по коленке, да делать неча: пошла к Баюшеву с обидой.
— Афанасьич! Это до каких пор он меня мытарить будет? И заступы мне ниоткуда нет. Моте бы в часть написать, да где он, мой Мотя… В сплавконтору с бумагой идти, так вишь какую зловредную моду наверху завели: Васиньчуку же и вернут жалобу для разбора…
Давно знал старый мастер, что кроется за теми отказами директора. Было, говорил с ним на полном серьезе, да и шутил с понятным намеком: «Вернется Лучинин с фронта — гляди-и… Мужик он здоровый, кабы ребра тебе в горячах не пересчитал».
В курилке, в клетушке для мастеров Баюшев сидел сумрачный, крепко тер пальцами морщинистый лоб.
— Ну как отпустить без директора? Не дано мне такова права!
Александра чуть не в слезы.
— Нужда ведь на базар гонит — это понять можно? Дорога падает, не седни-завтра забереги выступят на Оби. Не привезу сейчас картошки — чем жить? На ребятишек уж глядеть больно…
Илья Афанасьевич таких вот разговоров о детях не выдерживал. Махнул рукой, крякнул и отпустил.
Были у нее деньги: мясо как-никак продала и сумела сберечи вырученные рубли. Только деньги трогать не решилась, отложены они на куплю нетели. Завернула в полушалок суконный костюм Матвея: прости уж муженек, в котомку его и вот в третьем часу ночи вышла из поселка.
Тех ночных страхов, того чувства одиночества, тоскливой потерянности одаль человеческого жилья — этого ничего Александра и сызмалу не знала. Отец охотничал, рано начал брать ее с собой и вовремя отвел всякие пустые боязни. А потом не раз случалось, что и одна ночевала в промысловой тайге. Дорога в район знакома — дорога лугами, глазу открытая, какие страхи. Вон Валет впереди трусит, Валет кобель серьезный, хозяйку не даст в обиду.
А забереги уже выступили на Оби. Здесь, под пологим яром, мерцала неровная полоска черной воды, и кабы не плахи, перекинутые на ледяную твердь — заворачивай-ка ты, Александра, обратно, да и досыпай эту сырую апрельскую ночь.
Снега на прямом рукаве Оби уже подтаяли, теплые ветры прихотливо выдули их, и сейчас, в неверном лунном свете странное зрелище являла река. Казалось, что она вскрылась, что это не лед и снег, а мелкие голубоватые волны беззвучно плещутся между черными покатостями высоких берегов. И жутковато глядеть вдаль, неуверенно, с опаской шагалось по косому росчерку расквашенного зимника.
Глинистым, широким взвозом поднялась на противоположный берег. Все также впереди легкой желтой тенью бежал Валет. И хотя мир был полон звуков, каких-то тяжелых шорохов в кустах, кобель не ударялся по сторонам, он знал, что путь дальний, и своей ровной, мягкой побежкой как бы звал, тянул за собой хозяйку.
Зимник пролегал прибрежными лугами, справа размывчивую неясность ночных далей пятнали черные ветлы, и когда эти ветлы подходили к самой дороге, слышался запах их влажной коры и тот особенный запах молодых вершинных сучьев, которые уже очнулись от зимней дремы и теперь, наверное, набухали.
Прошла маленькую деревушку Федоровку, за ней на широких солнечных угревах корочка дороги сильно проседала под ногами, тревожила Александру: достанется ей завтра днем, ой хватит она мурцовки с этой картошкой!
