За подводой по грязной снеговой мякоти волочились ее санки, за санками, опустив тяжелую лобастую голову, покорно тянулся Валет… Любила Александра лошадей, любила санные дороги и сейчас, когда забылось о всех тяготах и заботах будней, хорошо, бездумно лежалось ей на чистой желтизне хлебной соломы. Неторопливо, обласканные голубизной неба и солнцем, плыли мимо березы и подсиненные покровы водянистых снегов — звонкой весенней радостью жил этот яркий апрельский день.
Они полулежали в санях лицом к лицу, и тотчас углядела Александра страшные метки войны на парне. Кисть его левой руки отливала нездоровой синевой, а два пальца — гладкие, тонкие, безжизненно поджаты к нутру усохшей ладони. И шинель на попутчике там и тут усыпана маленькими круглыми заплатками.
Он увидел внимательный пригляд женщины и опять засмущался.
— Пулечками решетило… Навряд ли живым прежний хозяин шинелки вышел из боя. А мне ее в госпитале такую вот удружили. Не досмотрел сразу, а после-то, в вагоне, шуметь уж не с кем… Откуда будем, красавица?
Александра назвала свой поселок.
— Слышал про завод. Шпалу ширкаем?
— Шпалу.
— Из ссыльных спецов?
— Нет, я — вольная. Мы чалдоны местные.
Парень закурил самосаду, густо задышал табаком.
— У вас, на заводе, еще ладно. По норме, а все ж хлеб, жиры, сахар дают. Ну и товар…
— Товар — это больше на сплаве. А на заводе только рамщикам, кто на выкатке леса, в машинном. Правда, выпросишь иногда на ребятишек…
— Вот-вот. А у нас, возьми. Приехал я из госпиталя, пришел в колхозный клубик, а половина девок в холстах…
— Ты теперь у них первым парнем… Костюм-от поищи такой. Только не заносись перед девками.
— Да не успел, женюсь вот… — парень вздохнул. — У меня гонору не было и нет — откуда-а… Потому и уговорили бабы, руководь ими и все тут! Пришла соседка-председательша и чуть в ноги не падат: ослобони, Витенька, задергали меня вконец, а ведь семья… Каждую неделю не по разу вызывают в район. Севодня соседям подсоби, завтра займ распространяй, послезавтра доложи о вывозке навоза на колхозные поля, а там за молоко, за мясо спрос. Опять же совещанья, собранья, разнарядки ежедневно. Но главное — бабы! Без мужей дома во всем нехватки, похоронки — злые стали бабы. Которой слово скажешь, а она тебе горяченьких, два да три…
— Значит, принимаешь печать?
— Приходится! Раздумался: зачем мне такой хомут… Я уж и вслух в конторе говорил: ну, пробыл на фронте месяц, ну ранило… А председателем-то за что? У меня медали и той нет. «Все равно! — уговаривает соседка. — Ты молодой, грамотешка есть. А главное — фронтовик калеченый. Тебя кто постесняется, а кто и хвост подожмет, как по-мужски-то прикрикнешь». От, едрена копалка! Двух лет войны не прошло, а заметно деревня наша заплошала — пошто?
— Где слабко, там и рвется.
— Верно… Сидим вчера с матерью, едим картовочку, считай, без хлеба, она и загорюнилась: как так? Прежню германску взять… Целых три года замиренья не было, а потом и гражданска. У нас в деревне тоже многих мужиков и парней царь-батюшка на позиции взял, тоже во многих домах одни бабы да подростки остались. Тяжело, через велику силу, а вели мы свое хозяйство. Землю не запускали, скотину держали сытой. Были, конешно, и такие, кому туго приходилось, но уж без хлеба-то никто за стол не садился. А про хлебны эти карточки, про нонешнюю страшную дороговись и в городу не слыхивали. К примеру, у купца в волости. Да у нево и в войну лавка не пустовала…
— Что теперь на старое озираться! Тебе, Витенька, вперед смотреть. Душой не зачерствей, как колхозные дела-то примешь. Не обижай людей, особливо вдов…
— Постараюсь, — парень завозился в санях. — Ты, землячка, питалась ли севодня? Вот кошель, а в нем шаньги картовны — ешь! Н-но, Серуха-а…
Парень хлестнул лошадь бичом и закурил опять. В передок саней зашлепали тяжелые комья сырого снега.
«Валету хоть немного перепадет!» — радовалась Александра, развязывая жесткий солдатский мешок.
Руки ее дрожали.
Верка прибежала еще до первого заводского гудка. Александра только слезла с печи, только-только размялась у стола.
— Жива мешочница!
— Какая мешочница… Я не воровать ходила.
— Шурья, книжки читать надо. Были такие, которые голодающие. В двадцатых, после в тридцатых, теперь в сороковых, вот третьим заходом… Ну как ты, сухой ли ногой дошла?
Тихое утреннее солнце робко заглядывало в широкие окна барака.
— То и боялась, что обезножею. Еле доплелась вчера, портянки хоть выжми. Да вроде обошлось. Пропотела за ночь на кирпичах, голова не болит, и кости молчат. На заводе что?
— Глаза-то у тебя как ввалились… А на заводе все тож: труба дымит, гудок гудит, шпала идет, а Марценюк орет.
— Ты-то потише, Вера. Ребят разбудишь.
Спирина присела на лавку, понизила голос:
— На всю биржу базлал вчера Марценюк: прогул у Лучининой, докладную подам директору! Не выдержала, подошла — чево ты базлашь, к чему хай поднял? Я же в смену вышла, я за Шурью ишачила! Ну, обозвал меня кулацкой мордой и убежал в курилку.
— Дур-рак! И уши холодные…
