Возле наглухо заколоченного деревянного киоска — до войны медовуху в нем продавали, и Матвей уж никак не обходил киоск, торчала высокая грузная фигура милиционера в черном полушубке. И, помня о грозном блюстителе порядка, люди сдавленными голосами назначали цену, торопливо платили и прятали деньги, суетно перекладывали покупное и как-то воровато уходили с площади.
Сразу виделась, тотчас бросалась в глаза эта тихая, но нахальная жадность, которую подняла на базарах и толкучках война. Александра вздыхала: как теперь портится народ дешевым рублем, этой дороговизной…
— Почем молоко, баушка?
— Дак, поди-ка не знашь… Четвертна за литру.
— Ты, деда, за сколь муку продаешь?
— А четыреста целковых за пудовочку. Навяливать не буду, сама видишь, что мучка первый сорт… — гудел могучий старик у больших санок с мукой.
«Два месяца мне работать!» — ужаснулась Александра.
— Тетка, масло продажно?
— Что у людей продажно, то са-авсем не важно, а у меня всем маслам масло!
— Топленое…
— Но! — ловко подхватила чернявая бабенка явно из записных барыг. — Глянь, без отстоя, без пахты… Две сотенки, две сотенки за бутылку. Бери, после жалеть будешь, что не купила…
Она ходила без санок — санки у церкви сторожил Валет.
— Костюм, кому костюм…
Никто даже и не приглядывался к костюму — на левой руке носила, а картошку продавали деревенские только на деньги. Женщина, с которой разговорилась Александра, с оглядкой пожаловалась:
— Налоги ж душат, вот и просят рублики…
Базар заметно редел, и ее брало уже отчаяние. Сникла Александра, и тоскливый, плачущий крик рвался из груди: неуж такую даль понапрасну ноги била! Ребятки, милые, а как с пустыми руками приду, чем я вас поддержу?! А ну еще раз, на ваше счастье…
— Костюм! Суконный костю-юм…
Первый раз она разменивала счастье сыновей… И, по какому-то непонятному, неписанному закону в этот первый раз сыновье счастье явилось на страстный материнский зов.
… Стоял перед ней рослый парень в солдатской серой шинели, на серой же потертой шапке-ушанке красная звездочка. Лицо у парня почти мальчишеское с мягкими линиями светлых бровей и круглыми невинными глазами. Парень открыто, широко улыбался.
— Тебя-то я и ищу, землячка! Слышу, что по народу костюм носят, а где, а кто? Ну, показывай, хвали…
— Дак, гляди, будто на тебя шитый… — Александра заволновалась, она уже почувствовала, что перед ней настоящий покупатель. — Не надеваный почти. Воротник, ворот смотри… — С робкой надеждой, спросила: — Деньги-то есть?
— Есть и недалеко лезть! — ободрил мягким смехом парень. — А дорого заломишь?
— Да уж никак не дороже твоих денег! Прошу пятьсот. Да мне картошки надо. За пять пудов уступлю.
— От едрена копалка! — огорчился парень. У него даже лицо покривилось от досады. — Где ж ты была, я только-только расторговался.
— Да все деньги, деньги просят… А ты, слышала, даже и кричал о деньгах.
— Базар кончается, а я позже других подъехал…
Парень больше глядел на Александру, чем на костюм, и все его свежее мальчишеское лицо выражало сейчас тихий восторг перед этой красивой женщиной.
— Ты померяй, померяй! — уже наступала Александра.
У церкви у санок парень сбросил шинель и, смущаясь, густо краснея, стал надевать пиджак на гимнастерку. Над левым нагрудным карманом ее виднелась красно-желтая нашивка — особый знак ранения.
— Как влитой…
— То и говорила!
— Что же делать, едрена копалка…
— Глянь, одна подкладка чево стоит…
Кремовая шелковая подкладка пиджака, видно, окончательно сразила простодушного парня.
— Кустюм-от мужнин?
— Мужнин.
— Убитый?
— Пока не знаю. Замолчал…
— А как домой придет да спросит?
— Да я разве бы стала продавать, — опять заторопилась со словами Александра. — Ребятишки вот-вот с голоду пухнуть начнут.
— Беру! — разом потускнел парень лицом и своими серыми глазами. — Вот что, землячка. Деньги — деньги при мне, да картовочки-то на базаре уж нет. Слышь-ка, поехали со мной в деревню — тут рядом, считай. Насыплю тебе, что просишь, и обратно доселева довезу. Как? Точно оборочу!
— Загорелся…
— Имею ж я право хоть на собственной свадьбе приодетым быть…
— Раз уж свадьба — поехали! — обдала парня горячими благодарными глазами Александра, радуясь и тому, что все так хорошо складывается у нее.
Валет засиделся на санках, жалобно заскулил. Он больше на голод жаловался, Валет. Александра и сама очень хотела есть. Теперь, когда тревога и отчаяние улеглись, она особенно остро почувствовала давно знакомую, сосущую пустоту желудка.
Было у нее немного денег и могла бы она перехватить кой-чего. Еще когда с костюмом на руке толкалась, трижды притягивало ее к той зобастой старухе, что продавала горячие пироги с мясом. Запах-от какой шел от сковородки, что грелась на керосинке… Уж один запах с ума сводил. А не разрешила себе пирогов Александра. Как-то и до Лоскутовой Гривы дошел вот какой слух. Правда ли, неправда… Будто в городе вот также купил мужик пирог, разломил его, а в мясе-то человеческий ноготь…
