— Это уж моя заботушка. Баба, что бес: заведет мужика в лес…
— Ты гляди, Верка. Дурную славу я наживу…
Спирина вскочила со шпалы, на которой они сидели, и едва не забегала по эстакаде.
— Шурья, опять ты совестить себя готова… Не о славе своей думай, а о ребятишках! Полгода отсидки тебе улыбается. Заберут — второй же прогул у тебя!
… Не миловали в войну и работничков леса — тех, кто опаздывал да прогуливал волей-неволей. Незнаемые прежде строгости, как и везде, тяжело легли на сознание нарымчан.
Прогулял — это уж райсуд тебя повесточкой к себе пригласит. А за опоздание и заводское начальство хорошо постегивало. Попробуй, замешкайся разок, другой: хлебушко урежут, переведут на такую работу, где только на паечку и будешь работать, выходного не проси… Да мало ли как прижмет директор в своем должностном бдении о дисциплине крутого военного времени. Шире, размашистей наказывал провинившихся работяг директор сплавной конторы. Вчера ты ходил, работал дома по брони, а нынче ступай на фронт… Случалось, языкастых из одного поселка ссылал куда-нибудь на сплавучасток по Чулыму. Конечно, все это делалось приказным «переводом» во исполнение производственной надобности…
Боялись, не хотели заводские опаздывать, а случалось.
Сейчас растревоженная словами Верки Александра невольно вспомнила, как однажды рамщик Кисляцский на смену опаздывал. И чево он, Коля — синие глазки, замешкался в бараке. Глубокая осень, ледяная уже грязища до колена в улице… Вот-вот третий гудок… Торопится Николай, лица на нем нет. А потом сдернул сапожнишки да босиком, да бегом по той грязи… Вот так: гляди на Колю из окошка, гляди, смейся и плачь…
— Чево голову уронила, молчишь чево? Подладиться к директору надо!
Александра вспомнила, увидела Верку рядом и махнула рукой.
— А-а! Делай, как знаешь!
… День стоял солнечный, тихий. В теплом серебристом мареве млели расплывчатые заречные дали. В другой такой день радовалась бы Александра этому томящему очарованию весенней земли, но уже входило в нее предчувствие какой-то беды, и сейчас, отрешенная от всего, она ничего не видела вокруг себя.
— Шу-урья… Какое затменье на тебя пало? Кончай посиделки, рабсила!
Гудок с обеда был коротким. Здесь, на эстакаде, ему отозвался визгливый скрежет чугунных колес вагонетки.
— Давай, давай! — кричала Верка.
Голос бесстрастный, и впрямь пугающий голос:
— Судом установлено, что гражданка Лучинина… апреля тысяча девятьсот сорок третьева года не явилась на работу без уважительной причины… Суд отмечает, что это уже второй прогул…
У Александры сжалось сердце.
— Чем совершила преступление, предусмотренное второй частью статьи пятой Указа Президиума Верховного Совета СССР от двадцать шестого июня тысяча девятьсот сорокового года…
— Хва-атит!
— Суд, руководствующийся статьей… при-го-во-рил Лучинину…
— Конча-ай, — дико закричала Верка.
Васиньчук дурачился. Хватил кулаком по столу и желто сверкнул захмелевшими глазами.
— Приговорил: вы-пить до дна!
Александру колотил какой-то озноб, хотя в бараке у Спириной было жарко натоплено. Скорей всего эта дурацкая шутка директора, его монотонный, пронизывающий голос напугал. А потом своим воспаленным воображением она, как бы и вправду, увидела себя на скамье подсудимых.
— Раз уж я виновата… — Александра с тоской заглянула в свой стакан с разведенным спиртом, — и назначено мне — выпью я свое до дна…
Рядом пьяно, сломанно качнулась Верка. Привалилась растрепанной головой к косяку окна и в третий раз пыталась довести до конца начатую песню:
Песня и на этот раз оборвалась, Спирину подмывало на разговоры. Она косо метнула взгляд на Васиньчука, тот с бледным, напряженным лицом сидел слева от Александры.
— Что значит начальник, а! Помнит и статьи, и указы, шпарит как по писаному. Боже ж ты мой, сколько всяких законов развели на людей, и все нельзя, не моги… А кабы и такой, чтобы есть мне кажин день досыта, работать в меру, жить по-людски… Вот праздник — день мово рождения, пришли гости, а на стол и смотреть стыдно!
— Молчок на крючок, хозяйка!
Верка вроде и не слышала этих слов Александры, однако переменила разговор.
И опять он оказался неугодливым для начальства.
— Смотри, директор… — щурясь на яркий свет лампы, погрозила Верка Васиньчуку. — Как доведешь Шурью до суда — знай, что-нибудь и я выкину. Только по другой статье Спирину упекут туда… Я — отчаянная стала, я сделаю в узком переулке. Эх, кабы совесть у тебя была прямой, как шпала. Она ж у тебя то и дело курвится.
— Да что ты буробишь-то?! — не на шутку встревожилась Александра. — Одумайся, или тебе надоела свобода!
— Шурья, ты этова не поднимай! — сорвалась с лавки Спирина. — Какая у меня свобода — я ж на учете у поселкового коменданта…
И Верка лихо взмыла голосом:
