Хромовые сапоги ласково мерцали под грубыми полами шинели старшины и, странное дело, успокаивали. Может быть потому снимали напряжение, что помнились из далекой довоенной поры. В родном поселке только один бухгалтер сплавучастка на зависть всем парням и щеголял в такой вот завидной обувке. Андрей примерился взглядом: ростом пониже, да и замесом родительским старшина пожиже… Медленно, однако в Андрея уже возвращалось чувство спокойной уверенности в себе. Ну, конечно, заговорить сейчас, и расколется он, сам же первый, чертяка, начал!
— Ты чево душить мужичонку начал. Душить-то зачем! Вообще, какое твое дело…
— А чье это дело, сержа-ант! — почти взвыл старшина и резко повернулся. — Да таких гадов, которые чужим, которые живут ворованным — их давить и спуску не давать. Ага, топтать и фамилии не спрашивать!
— Да какой он там вор… Настоящие воры нахалом с прилавков не тянут. Поди не жрал суток двое-трое — вот и одичал, и хапнул пирог у бабы. Он с поезда. Я же видел: по вагонам ходил бледной немочью.
— А ты зачем встрял? Не знаешь, что третий — лишний, что третьему морду за такое квасят! Хошь еще по мысалам…
Андрей уловил, пора было и виниться. Так-то лучше, чудило меченый. Он пожал плечами, спокойно, примирительно сказал:
— Черт ево знает… Вижу, силен старшина, вижу, задушит. Тормоза у меня отказали — пойми.
— Вот и у меня в башке сорвалось с крючка. Не своротил санки?
Андрей потрогал нижнюю челюсть, слабо улыбнулся.
— Да нет! Сибирская кость держится…
Старшина почти дружелюбно посмотрел Андрею в лицо. Его, знать, тоже угнетала эта их короткая жесткая драчка. Как-никак, а ударил-то парня в лицо.
— Курево есть? Не успел я до базара, а за махрой пошел. Чево проспал… В госпитале набаловался. Да это криношник, воришка меня застопорил!
— Держи кисет! — Андрей заторопился. Рванул из кармана шинели мятый газетный обрывок. — Спичек вот только нет.
— Запал у меня найдется.
И старшина потянулся за кисетом. Пальцы его рук мелко-мелко дрожали.
Закурили, густо зачадили, расслабились. Вагон сильно качало, сбились поближе.
— Степан я — держи лапу! — старшина уже чуть-чуть и заискивал. — Верно, что это мы поднялись друг на дружку?
— Было бы из-за чево…
— Чокнулись, однако!
— Чокнулись! — с грустью согласился Андрей.
— Только не здесь, а та-ам…
— А то где ж!
Степан встряхнулся, с напускным весельем спросил:
— Ты нах хаузе?
— К маме фарую…
Старшина открыто пригляделся к Андрею и вдруг удивил несколькими немецкими фразами, они были явно из русско-немецкого военного разговорника. Андрей насторожился.
— Разведчик?
— Ну, раз бляйбаю! Два года в полковой разведке. Тыли — наши, языки — наши… Дошел до восточной Пруссии. Только мы речку Дайму перешли — на тебе — шлепнуло! А мечтал до Берлина дойти.
— Немецкий знаешь?
— Так, своей охотой. А потом в школе у нас, в райцентре, хороший учитель по немецкому — увлекся…
Андрей торопился сказать и свое.
— Я ведь тоже из полковой. Тоже — мины, мосты, языки… Малость и с арийцами балакал, приходилось накоротке. Тоже жалею, что не дотянул до логова, до Берлина. Как не сторожились, а наскочили на мину. Так уж вышло. Там же — сам знаешь, где-то и найдешь, а где-то обязательно потеряешь…
Теперь они стояли плечом к плечу — крепкие сибирские парни — и полнились дружеским, почти братским чувством друг к другу.
— Ты тоже комиссован? — спросил Андрей. — Та-ак, а откуда родом?
Степан охотно отозвался. Частил шутливо, давно заученно:
— А есть такая болотная благодать — Нарым, а в Нарыме — Чулым! Там остячки, там кержачки, там комары и мошки, лохматые мишки да кедровые шишки… Ты ведь тоже туда. В Томск или в район. В какой район?
Затаился Андрей, на вопрос не ответил, с вызывным весельем спросил:
— Значит, чулымский… А точные координаты?
Степан докурил цигарку, затер ее сапогом.
— Не совсем, чтоб на Чулыме. — И назвал район.
— Хо-о, так, земляки! — вскипел радостью Андрей. — Я ж из Согры. На самом берегу Чулыма.
— Одесса-мама… — широко раскинул руки Степан, в его черных глазах мелькнула братская теплота. — Ты из каких? Из вольных, или… спецура…
— А вольный, вольный, — заторопился с ответом Андрей. — Мы перед войной в Согру переехали.
От волнения Степан ловил руки Андрея.
— Рядом же Согра, а не бывал. Вот не бывал и все! Да я все больше в районе — кончал там десятилетку. Только хорошую бумагу получил в школе и — повестка. Слушай, Андрюха, ты в каком вагоне двигаешь к мирной жизни?
— В десятом.
— А я в седьмом. Ком мит мир! Посидим, побалакаем.
— Пойдем! Только потише, ногу ты у меня разбередил. Налилась вот…
— Ну, извиняй. Да ты ее вытянешь у меня… — ласково шумел Степан. — Я на нижней полке — мир-рово!
В седьмом вагоне, кажется, было посвободней, а в купе, где обитал Степан, и вовсе никого не оказалось.
— Да ты едешь — кум королю и сват министру! — присаживаясь, удивился Андрей.
— Полно и здесь. Мужики в карты играть ушли. Слышь, дуются у соседей. Ну, разгалделись. Хочешь ты есть?
— Быка сожру.
— В госпитале кормили?
— Да так себе. Не санаторий, понятно. Кто потяжелей лежал — тех ладно кормили. Терпимо было, на фронте разами приходилось хужей.
