— Там получалось всяко. Помнишь старый анекдот? «Солдаты, наелись?» «Нет». «Кто сказал?!» «Наелись!»
Степан возился в вещмешке, торопливо, шумно выкладывал на столик хлеб, банку консервов, еще что-то.
— Тебя вроде рано выписали…
Андрей расстегнул шинель, сбросил шапку.
— Затянулась рана… Сам попросился домой. С врачом не сладилась дружба. Не дал пилить ногу, ага. Я ему чуть руку не выдернул.
— Одесса-мама… Вот это по-нашенски! Узнаю разведчика! — Степан вскрывал ножом банку с тушёнкой. — Им что… Солдатиков много — все госпитали забиты… Знаю я, нагляделся. Этим коновалам только бы резать. Отхватил, зашил — лежи! Жить будешь — радуйся. А думают, рвут они свои сердца — как, к примеру, мне в тайге без ноги… Куда, на что я годен. На пеньке-то всю жизнь сидеть…
— То я и заартачился, — вздохнул Андрей.
Фонарь в вагоне горел не рядом, горел слабо, столик едва освещался. Впрочем солдат это смущало мало.
— Нич-чево! — веселил молодым голосом Степан. — Мимо рта не пронесем, не-ет…
Пару луковиц и банку американской тушёнки с хлебом — это они умяли скоро. Степан сходил к проводнику, принес котелок кипятка. Запили съеденное, и закурить потянуло. Закурили тут же, в вагоне. Андрей прилег, Степан сидел за столиком, поигрывал, гремел спичечным коробком.
— Ты, Андрюха, думал, как попадать домой? На днях Обь тронется, а там и Чулым к ней потянется — это ж на полторы недели ледоход-то.
— Как не думал. До Асино — это за Томском, проездной выписан. Пережду ледоход, а там, из Асино, на какой-нибудь первой посудине. Не знаю, что теперь ходит по Чулыму, когда-то однобокий «Тоболяк» шлепал… Да катера-то ходят!
— Знакомые в Асино есть?
— Откуда…
— Слу-ушай… — Степан присел к Андрею. — Я ногу твою не задел, нет? Слушай, а что если ты ко мне… Давай, так. Давай, сойдем за Мариинском. Это ж ближе к дому! Правда, там посложней добираться — где машиной, где подводой по старому тракту. Обожди! Ну, зачем тебе в Томске, в Асино маяться, а после на пароходе или на катерах… Отдохнешь у нас — у бати жратвы навалом. Знаешь, мясо ест, а салом заедат.
— Председатель колхоза?
— Не-е… В лесу, как барсук, жирует. Он у меня всем начальникам начальник и мочалам командир…
После хорошей еды, после кипяточка с сахаром Андрей повеселел.
— Он кто?
— А дед пихто! Лесник! А лесник и сейчас, сам понимаешь, не голодует. Есть где коровке попастись, есть где запастись сенцом, и огородик не мерян. Ну, а потом сохатый под окнами ходит, только ружье сними. Я телеграмму отбил, батя, конечно, нагонит самогоночки. Соглашайся, соглашайся, Андрюха. От нас до твоей Согры недалеко. Поживешь с недельку, а как Чулым сгонит лед в Обь — махнешь прямиком домой. Что тебе там и сям проедаться!
Андрей задумался. Телеграммы он матери не посылал из госпиталя, счел, что пошлет из Томска. Значит, в тепле и в сытости у Степана — подходит!
— Пожалуй… — решился Андрей.
— Замётано! — вскочил с лежака Степан и начал соблазнять еще. — Мать, братьев объедать — это ты успеешь. Твои ж сидят на пайке. А у нас… Да я тебе после и домой подкину харчей!
— Уговорил, старшина, — Андрей начал осторожно вставать. — Пойду, на боковую пора. Видерзейн!
И тычков наполучал, и крепких словечек наслушался Андрей, пока добрался до своего вагона, до своей обжитой уже полки. Ехавший народ как раз засыпал, ругались солдаты — Андрей шагал неповоротно, там и тут задевал вытянутые ноги. Гражданские, правда, помалкивали. Так и сяк придавленные войной, довольные уж тем, что едут, что не мучаются где-нибудь на вокзале, голосу не подавали, особенно старики и бабенки.
Ночью похолодало — чуть освежилось в вагоне, дышалось куда свободней. Андрей снял шинелку, накинул ее поверх тоненького казенного одеяльца — пригрелся, лежал почти счастливым. Нога затихла, в животе тяжелела горячая сытость — что больше солдату надо?!
Яркая луна бежала за узким окном по заледенелым снегам, величаво проплывали на фиолетовом небосводе далекие россыпи звезд, бесконечной полосой тянулся недальний лес… Паровоз тянул хорошо, все железное под низом вагона скрипело и визжало, гулко лязгали тормоза. Андрей поглядывал в окно, видел, как простреливал сумеречь ночи красный свет светофоров, как желтели огоньки маленьких станций, как ласково зазывали красноватым светом оттаявших окон теплые гнездышки деревень и сел.
Было, днем сладко храпанул Андрей, и вот не спалось, а счастливо ликовалось. Все вышло хорошо — зер гут! Днем на сахар не соблазнился и не дотронулся до заветного кулька, после выменял табачку, а сейчас плотно пошамал у Степана. А ко всему вот и ноги вытянул — ой, хорошо!
