— Что, гвардии сержант… — Степан испытующе посмотрел на обретенного приятеля. — Возвращаемся, как говаривали в старину, в первобытное состояние. Да… Но нутром-то мы всегда будем солдаты — хорошие солдаты! Короче, Андрей, держись бодрей! Итак, вспомним для начала ту народную истину, что под лежачий камень вода не бежит… Степан порывисто встал, прищелкнул каблуками своих мягких хромовых сапог. — Ты сиди, сержант, понянчи свою ножку, а я в разведку. Вдруг да какая попутная!
Андрей едва успел свернуть цигарку, как приятель вернулся.
— Будто по заказу в нашу сторону драндулет! Сиди, сиди, Андрюха. Пока там разгрузят, пока нагрузят — подождать велено. А подождем, подождем, мы ж человеки негордые. Ты знаешь, я шоферу сахаришку пообещал — сходу мужик руки поднял!
— Везучий ты…
Они прождали около часа. Когда пришли к железнодорожному пакгаузу, молоденький шофер уже завел свою полуторку и теперь обходил машину, зло пинал сапогами лысые покрышки колес. Качая головой в промасленной шапке, ворчал:
— Не знаю, как моя тачка. Дорога ж совсем упала. А потом, упреждаю мужики: далеко-то я вас не прокачу. — И он назвал деревню.
— А вам дальше, небось?
Степан кивнул.
— Дальше.
— Эвона… Ну, как хотите. Лезьте в кузов, за ящиками места хватит. Я соломы побольше набросал — сойдет там! — Шофер пригляделся к Андрею. — Извини, браток, в кабине орсовский начальник. Совсем без ноги, тоже фронтовик.
— Сколь ни прокатимся, а все вперед, все ближе к дому! — бодро успокаивал Степан и сам себя, и Андрея, когда они тряслись по раскисшей дороге. — Выше нос, сержант! Пулечки над нами не свистят, мин на дороге нет — терпимо-о…
— Вполне! — ухмылялся Андрей.
В названную шофером деревеньку они приехали еще засветло. Степан отдал шоферу сахар, коротко поблагодарил и, вот что значит разведчик, повыспросил у того же шофера буквально обо всем: кто начальствует в деревне, ходят ли сейчас по тракту обозы, а если ходят, то где тут постой для ямщиков. После сахара шофер оказался разговорчивым, на все ответил самым обстоятельным образом.
— Дак, у бабки Соловьихи тут ночлежна. Вон там, елова лапа-то над воротами. Раз лапа — ночь в полночь заходи — примут!
Солдаты вызвали настоящий переполох в этой маленькой деревеньке, плотно окруженной зеленым сосняком. Вдруг будто бы по сговору, кажется, все наличные живые души высыпали на единственную улочку. Кучками и одиночно стояли у разбитых ворот, у распахнутых калиток старики, старухи, бабы, девки и, уж конечно, вездесущая ребятня. Удивление, радость, открытая тоска, мрачная зависть и невольные слезы — все мешалось в распахнутых людских глазах.
Медленно, повинно шагали Степан и Андрей в конец деревеньки. Вон они, девки, кой-как одетые, кой-как обутые, измученные тяжелой мужской работой. Стоят с жадными, пристальными глазами, шепчутся, силятся зазывно улыбаться. Да… Глазки-то строить за войну разучились…
Андрея вдруг захватила какая-то новая, глубинная боль. Ах вы, девочки-припевочки… Знать, много повыбивало женишков ваших. Как это девчонка в вагоне пела? Села — это уж за Омском, в поезд, оттаяла в кругу шумных солдат — чаем ее напоили, накормили досыта, словами заласкали… С плачем в глазах и голосе выкрикивала страшную частушку:
Уже у свертка к крайнему дому на дорогу выскочили двое мальчишек. Ухватились за полы серых шинелей, восхищенно заглядывали в глаза.
— Дяденьки, орденов много?
— Есть и знаем, где взять! — теплел черными глазами Степан.
— Покажь, а дядь.
Степан остановился, охотно распахнул верх шинели.
— Вот эт-та да-а… Блескучие какие!
К Андрею ласкался острыми глазенками совсем малыш. В большой шапке, в рваной шубейке поймался за руку, тянул вверх худенькую шею.
— Дядь, ты моево тятьку тама не видел? Пропал наш тятька, ни слуху ни духу нету, а мамонька все плачет…
К горлу Андрея подкатил плотный, щемящий комок. Он весь замер от жалости к парнишке, едва остановил подступившие слезы, едва поднял до бодрости какой-то чужой, ломающийся голос:
— Придет твой тятька, обязательно вернется. Я тоже терялся без вести, а потом нашелся. Вот, домой топаю!
Андрей сунул в руки счастливо-оторопелого мальчишки складной ножик.
— На-ка, возьми — сгодится!
— Это мне-е…
— Тебе, тебе! Фронтовой, ты береги…
Мальчишка, кажется, задохнулся от радости. Легким зайчиком отлетел, засверкал кожаными запятниками больших пимишек. Уже от своей калитки вспомнил, обернулся и закричал:
— Спасибо, дядя-я…
Еловая лапа на воротном столбе уже пожелтела, побурела на вешнем солнце. В большой пустынной ограде и в старом покосившемся доме — всюду видимое запущение, то самое запущение во всем, которое сразу говорит об отсутствии заботного хозяина.
