Внутри дом сразу захватил какой-то недоброй глухой тишиной. Хозяйка не отозвалась, когда Степан и Андрей перешагнули через высокий порог. Молча свесила худые босые ноги с печи, скособочила седую непокрытую голову, потом неловко, боком, спустилась на пол. Черная кофта и длиннополая юбка болтались на ее исхудавшем теле.
— Ково Бог принес, сердешные? — Соловьиха, наконец, пригляделась, коротко ойкнула. — Ребятушки-и… Да вы чьи, знать-то, чужедальни?
— Дальние, баушка, — отозвался Степан, снял котомку с Андрея, с себя и присел у окна на лавку. — На ночлег пустишь?
— Соколики… Сразу двух Бог послал!
Соловьиха, будто заведенная, заходила, зашаркала большими босыми ступнями по избе. На просьбу так и не ответила, охала, выкладывала свое:
— А мои, мои-то кровные… — вскидывая худые руки, старуха наступала на Степана. — Охти мне! Старик помер, всему двору поруха. Дожила до стыдобы — кормлюсь ноне постоем. Пошли, пошли, мила-ай…
И она потащила Степана в передний угол.
В окна дома дуло, штукатуренные стены были давно не белены, в углах висели опавшие нити паутины, щелявый, затоптанный, давно не мытый пол лоснился.
Сбросив шапку, Андрей сидел у порога и с грустью присматривался к Соловьихе. Вот уж и верно, что старость не в радость. Особенно вот такая, одинокая. Да не тронулась, не задичала ли хозяйка от этого одиночества? А что — постояльцев тут не густо, кто приехал, переспал ночь и дальше…
С какой-то горячечной поспешностью Соловьиха наговаривала Степану:
— Вот карточка, давня, довоенна — тут они ребятишечки еще. Все трое там, на брани. Двух-то соколиков уж нет — прострелены, пали… Письмо давеча от Петюшки принесли. Читала суседка, да память-то у меня дырява. Чти-ка сызнова, не обманула ли старуху суседка, может, что не так. Чти, как писано!
Степан стал услужливо читать. Петр писал «дорогой маме», что все у него хорошо, что получил новый орден, что присвоено ему звание капитана и что скоро, скоро домой…
— Так и заявлят, что домой? — дотошничала Соловьиха.
— Так и пишет, ей-ей! — твердо ответил Степан и бережно вернул мятый фронтовой треугольник.
— Дай-то Бог, дай-то Бог! — широко закрестилась старуха в передний угол, где висела большая темная икона. Потом она долго стояла в каком-то оцепенении и, наконец, вспомнила: — Вас бригадир, однако, послал, Евдокимыч. Ночуйте, плошшадей у меня хватат — большая семья размешшалась.
Степан, конечно, помнил о дороге, спросил, нет ли кого с тракта в деревне.
— Погоди-ка, — Соловьиха вскинула персты к темени. — Да как нет! Частенько у нас съезжи-переезжи. Постой, а какой нынче день? Гли-ко… Я ж совсем забываться стала. Дак, сёдни не у меня, а у Трубиных какие-то чулымски ночевали — так суседка сказывала. Сказывала, что в обрат собираются, подсохнет к вечеру дорога и поворотят. Беги-ка ты, паря, к Трубиным, сам и вызнай. А вон лисвенка-то в ограде высокая, к лисвенке правь!
Степан уже нахлобучивал шапку. Сверкнул глазами, ухватился за дверную скобу.
— Промедленье — смерти подобно!
Он прибежал скоро и блажно закричал с порога:
— Едем! Везучий я, Андрей, а?! Ну, Одесса-мама…
«Что-то очень уж ты везучий… — суеверно, почти испуганно подумал Андрей. — Чур-чур!»
Они, однако, еще успели выпить чаю. Скоренько подогрели самовар, пригласили Соловьиху к столу и накормили ее. Собравшись уходить, Степан выложил на стол остатнюю у него в вещмешке еду.
Соловьиха заплакала.
— Соколик, сердешной… да куда мне столько… Сам-от, сам-от как же?
— А я завтра дома! — радостно ширкал ладонями Степан.
— Гляди-и… — покачала головой старуха. — А как отец-мать голодные?
— Мои сыты-сытехоньки! — махнул рукой Степан.
Едва парни закурили, как с улицы громко постучали в наличник окна.
— Сержант, на вылет! — вскричал Степан и подхватил вещмешок Андрея. — Экой ты расторопный… Включай, включай скорость!
У ворот старенький, ветхий старичок пошумел на ребят:
— Давайте, давайте, служивые. Лошади застоялись.
На дороге у лошадей Степан едва не присел от смеха.
— Вот это иноходцы! И верно, застоялись аргамаки… Удила рвут! Ну, Андрюха, полетим по столбовой!
Худущие, вислозадые лошади стояли, опустив головы, так безучастно, так понуро, что и Андрей махнул рукой.
Старичок, видимо, осерчал, обиделся.
— Нам овса-то сколько дают. Хрен да еще маленько! Вы, благородья, на первую цельтесь. Вторая, Пятилетка, с грузом, а я уж на последнем коньке.
Солдаты не заметили, откуда появилась эта девушка возле лошадей. Наверное, из дома, что напротив. Она была в новом черненом полушубке, в узких ватных штанах под грубой синей юбкой, валенки на ней тоже новые, с галошами.
Невысокая, легкая, она придирчиво оглядела парней, не смутилась, сбивши на бок мужскую шапку, спросила с вызывным озорством:
— Прогоны платим, а?
— Горячей любовью! — тотчас нашелся Степан и тут же укоризненно потянул слова. — Это с защитников-то Отечества, с кавалеров войны, с победителей… Стыдно, фроляйнен!
— Ладно уж, садитесь, победители! — милостиво разрешила девушка и опустила густо опушенные ресницами зеленоватые глаза.
