Большой рыжий муравей деловито бегал по крутому спаду тихого крыла… Показалось, что сильные лапы птицы все еще напряжены, готовы высоко, гордо держать трепетное весеннее тело… Андрей не заметил, когда на гордом изгибе беловатого клюва появилась эта капля прозрачной красной крови. Немой укор, чувство вины и раскаяния наполнили душу Андрея, и понял он, что этот первый его глухарь уже никогда не уйдет из памяти и еще долго-долго ему носить в себе саднящее чувство вины перед всем сущим в этой родной таежной стороне.
Андрей недоумевал: что со Степаном? Безобразит парень! То за белкой гоняется — вокруг сосны выплясывает, то за бурундуком. А теперь вот сороку принес — зачем вся эта пальба в живое?! Степан бросил окровавленную сороку на пень и присел рядом. Андрей не выдержал.
— Дорвался… Ну, бурундучишки — это ладно, они в поре, а белки-то на кой хрен. Да мех-то у них сейчас — одни лохмоты! Чево разошелся, и какой дробью ты лупишь?!
Степан отмахнулся — думал о своем. Тот выстрел в глухаря нисколько не утолил в нем прежнего охотника.
— На бурундука-то бы с манком, с петелькой — самый сейчас гон! Он сам, зверушка, в петлю прет. Может, сходим? А белок и бурундуков я собакам снесу — сожрут свежачка!
— Приходилось однажды… Не люблю я на бурундуков с петлей, — отвернул лицо Андрей. — Не охота, а самый-то настоящий, какой-то жестокий убой!
Степан диковато хохотнул.
— А глухарь — это не убой? А ты, однако, жалостливый, разведчик…
Они помолчали, а потом Степан тихо признался:
— Лешак его знает, что со мной. Ударил в глухаря и чую, поднялся во мне тот зуд. Стрелял бы и стрелял. Абы в ково, абы в живьё.
— Это война в тебе все еще стреляет.
Степан кивнул.
— Пожалуй. Слушай, тебе немцы снятся? Ну те, которых ты сам…
— Снился один, — тяжело вспомнил Андрей, удивляясь вопросу Степана. — В разведке финкой пришил. Сам знаешь, как оно в разведке. Такой случай: или ты его, или он тебя. Кто первый успеет…
— Ну, а теперь снится?
— После госпиталя нет. Может, наши заслонили… Всякого в палатах насмотрелся и наслушался. Отпустил меня немец. Но тут, может, и вот что. Это еще до ранения… Старый служака у нас был. Советовал: ты, говорит, рассказывай, рассказывай про своего немчика. Так и выговоришь, и выпустишь ево из себя. Выпустил!
Степан любовно поглаживал дуло ружья.
— А мне все еще снится наш лейтенант. Я его, Андрюха, зачеркнул из автомата.
— Ка-ак… В бою, в спину?
— И не в бою, и не в спину
— Сдурел ты, что ли!
Степан покачал головой, стянул с себя шапку, подкладкой старательно вытер потное лицо, напряг скулы.
— А кто из нас, честно-то признаться, не дурел, не зверел… Мы что, цветочки лазоревые там собирали?!
— Эт-то верно…
— Два полных года я в разведке… Каждые сутки на нервах, на пределе. Конешно, как сказала бы моя учительница литературы: лейтенант — не типичный случай… А война что, типичное явление?! Да доводись, я б тово лейтенанта и во второй раз шпокнул!
— Выпускай и ты своего лейтенанта…
— Зашли мы в Германию… Дороги — асфальт и яблонями обсажены. Лесочки — в них только под ручку гулять в новых штиблетах. Богатые имения и такая в них приторная чистота, такой всюду порядок, что уж одно это коробило и подмывало. Порядок, чистоту, вишь, любят, а что у нас делали? А потом чистота, порядок — это ж все руками наших рабов, коих угоняли. Тут что еще… Каждый из нас в логово-то фашизма ворвался с горькой памятью… Ну и все было: чиркали из автоматов по зеркалам, по мебелям… Что еще ошарашило: всюду разного барахла навалом.
— Так всю Европу ограбили!
— Н-но. Велик ли солдатский сидор! И, знаешь, когда наш брат на ходу, на бегу какую-то мелочевку хватал — это не так судимо. Кой-кто повыше в чинах ударился за дармовым добром. Вот раз и свело меня с лейтенантом. Пятерых он солдат в имении задержал, под немецкий снаряд подставил, а они ему уж полный джип шмуток набросали. Я с заданья возвращался, все как есть видел. Не стерпел, с наскоку давай тово лейтенанта чихвостить: мародер, таких ты ребят угробил… Он и взвился: старшего по званию оскорблять?! Орет, аж глаза выпучил и за пистолет схватился. Дур-рак! Где ж ему, штабнику, разведчика опередить…
— Один ты был?
— Двое нас на мотоцикле… Врубил мой сержант газку, вырвались мы из имения, горело уж все. Нет, чтобы разведчик разведчика предал…
— Не помню такова.
— Ладно. Видишь ты, Андрюха, дятла. Во-он на сушину сел. Дайка патрончик.
— Я те дам! — Андрей рванулся с валежины. — Лечили тебя, да, кажется, недолечили…
— Но ты-ы… — в черных глазах Степана вспыхнули нехорошие огоньки. — Ты меня, Андрей, не зуди. Я, знаешь… Я сам себя иногда боюсь. На вокзале-то. Ладно, что железнодорожник меж нами встал, дал мне опомниться. Я б и до твоего горла дотянулся.
— А я бы руки растопырил — да? — обиделся Андрей. — Нашел дурака! Ну ладно, вспомнили и забыли, и на замок. Пошли! Пожуем дома — подобреем. А выпьем — песенку споем. Мать подтянет?
— Если старинную — подтянет! — повеселел лицом Степан. Он легко поднялся, закинул через плечо связанных глухарей.
