— Терпи, Андрюшенька. Теперь тихо, н-ничево такова. Поглядывай! Ток тут небольшой — увидишь две сосны, сразу кидай на них глаза, наши. Ну, двигай. Я заберу влево и стреляю первым, первым!
У Рябиновой поляны их и застало утро. Небо все больше занималось знобким рассветом, ярче прорезывались наверху стволы деревьев, а черные кроны сосен наливались холодной влажной синью.
Андрей засунул за ремень госпитальную палку. Заметно припадая, шел с той сосредоточенностью, когда надо чувствовать и сторожить каждый постав нетерпеливой ноги. Он не сразу услышал глухариное токование, не сразу понял, что сухое, вроде бы и не живое пощелкивание, этот своеобразный деревянный перестук, это странное шипенье и есть зоревая песнь его сказочной птицы детства.
Слева серой тенью проступил в рябиннике Степан и замер у высокой ели. Остановился и Андрей — две огромные сосны вздымались перед ним чем-то мощным, недоступно высоким.
Неизведанное, странное состояние переживал Андрей. Вдруг ему захотелось раствориться, стать невидимым, обрести невесомость, мягким пластом белесого тумана легко подняться до широкого разброса огромных сучьев сосны и там, невидимому, разглядеть ликующую в своей страсти птицу: близко заглянуть в ее живые, огненные кольца глаз, коснуться ее твердых, трепетных крыльев, забыть, что подкрался убить, что решился оборвать эту страстную песню…
Но опять таинственной, настороженной тенью выступил из-за ели Степан и напомнил о ружье, о том, зачем они пришли сюда.
Не сразу также Андрей увидел и «своего» глухаря. Сосновый сук с темной шапкой хвои вдруг явственно изогнулся, отделился от ствола, принял четкое очертание большой птицы с распущенным хвостом и стал желанным как добыча, как венец охоты, как исполненное перед товарищем слово.
Андрей тихо и мягко ставил ступню с пятки на носок. Все больше притягивала правая сосна, все сильнее тянуло его к себе это приглушенное, страстно зовущее пенье. Он встряхнул головой, отогнал странное забытье, эту странную связь с глухарем и разом увидел, осознал, что подошел к дереву на ружейный выстрел, что хорошо укрыт, что прогал до кроны сосны чист и стрелять очень удобно.
У него начала ныть, а затем и неметь раненая нога. Он испугался, что от напряжения могут ослабнуть и руки. Осторожно положил ружье на развилку рябинового куста и сосредоточился, унял взволнованное биение сердца. Степан что-то медлил — чего ж он там?! Андрей вначале увидел жаркий огневой луч и только после этого услышал треск выстрела, который тут же сглотнула плотная сырость апрельской тайги.
Где-то наверху качнулось, что-то с нарастанием зашуршало, запотрескивало и тяжело осело внизу. Разжиженный снег охотно, мягко принял грузную поверженную птицу.
Обидное, даже злое стукнуло в грудь Андрея. Все, распугал, распугал Степан певунов! Сейчас кинется из рябинника, треск пойдет… Но Степан ничем не выдал себя и, смущенный, пристыженный, бесконечно благодарный приятелю, Андрей опять потянулся к «своему» глухарю. Тот — какое счастье, сидел на месте, по-прежнему тянул к заре свою мощную шею с твердым клочком бороды и пел, пел!
На какое-то мгновенье Андрей опять поддался власти неистовства любви… Но тут же вспомнил о Степане, вспомнил, что теперь-то ждет уж приятель. Андрей медленно приподнял дуло ружья, вдавил приклад в плечо, соединил мушку с черным пятном птицы, а палец сам нащупал холодный изгиб крючкового спуска…
Он, наверное, долго, слишком уж долго напрягал себя… Глухарь еще ломал нижние сухие сучья сосны, еще падал, а уж из нутра Андрея рванулось что-то дикое, восторженное, победное… Забыв о раненой ноге, незадачливый охотник бросился за добычей.
Подошел Степан, небрежно бросил к ногам Андрея своего глухаря, сердито выговорил:
— Тонка же у тебя кишка, разведчик… Ну, чево ты заорал, чево так заблажил? Всю охоту спортил. Вон, и пели пташки, да слетели. Беда с тобой!
Андрей уже пришел в себя, огорченный, каялся:
— Ты уж извини. Это госпиталь меня распустил, распоясал… И как так вышло?
— Вот и любуйся, куда дышло вышло… Эх, ты, Андрюха-тюха.
Степан вынул из кармана полушубка бечевку, связал за ноги убитых птиц, перекинул их через плечо, взглянул на поникшего приятеля.
— Андрей, держись бодрей! Пошли покурим, что ли…
…Утро выдалось теплое. Тяжелую ночную сырость тайги как-то быстро выдуло ветром и в сосняках было сухо, угревно и легко. Тепло распустило парней, они не спешили на кордон, на проталинах часто и подолгу отдыхали. Больше-то сидел Андрей. Нежил покоем раненую ногу, снова и снова приглядывался к «своему» глухарю, удивлялся мощности его лап со скрюченными когтями, крепости большого изогнутого клюва, синеватому отливу грудных перьев… Что ни говори, Степонька, а парочку петушков сняли, да каких!
