…Вот, как хошь суди-ряди, а есть судьба! И как она людишками играет — это ж никакому уму непостижимо. Хотя бы и в поселке… Кто еще недавно в чести был, кого девки, а после жены любили — те полегли в боях. На хромоногого Бояркина, а его с детства все жалостливо Ефимчиком звали, и смотреть-то никто не смотрел… Поднялся теперь он, можно сказать, до предела, до самых первых. Как же! Вначале многие вспомнили, что Ефимчик рабочего быка держит, а кой-кто и до другого додумался: ладно, хром, да не на ту же самую ногу… мужская сила-то вся при нем! Короче, потянулись отдельные солдатки со своей нуждой. Скажем, лошадь нужна за сеном. За лошадью — это хоть до кого довелись, набегаешься к директору завода и еще неизвестно, получишь ли коня. А Бояркин точно, что никому не откажет и пусть не тотчас, не сегодня, но обязательно привезет, что надо. Конечно, за деньги, конечно, за картошку, может, за мясо, а то и за грешную любовь: сговорчивы теперь стали иные вдовушки. А что, как их винить? Хоть на всю Чулымскую сторону голоси, не поднять мужей из безвестных солдатских могил, не воротить домой. Выплаканы страшные слезы, ждать некого, а молодое тело, часом, кричит…
Бояркины жили неподалеку, почти рядом. Встретила мать Ефимчика — старая, всегда угрюмая женщина с темным рябым лицом. Коротко взглянула из-под черного платка и прибавила огня в лампе.
— Нету Ефима, в стайке он прибиратся. А ты чево, Александра, ты, поди-кось, за быком? Вижу, что у тебя ни травины на дворе, слышу ревет твоя жданка…
— Тетка Софья, выручайте по-соседски — я не останусь в долгу. Деньгами, однако, не возьмете… Обещали на заводе матерьялу метра три выписать — отдам, сошьете себе кофту.
— Куда мне! — махнула рукой Софья. — Мне свово не износить, сколько житья-то осталось. Валяюсь больше, чем хожу. Да и натаскал сынок уж всякого товару. Довоенными отрезами дают: зарабатыват бычишко. Ефим и себе все справил, сшил и костюм. Да, подсоблят бычок, но опять же и налог. Дивно казна берет.[42] А кормежка? Одним сеном не обойтись, вот и ворочаю ведерны чугуны кажин день. — Софья вздохнула. — Все бы ладно, да портится мой сынок. Волю большу взял, совсем вышел из-под руки матери. По бабам шастать навадился. — Старуха вдруг резко поднялась из-за кухонного стола, и Александра не узнала ее злорадного теперь лица. — А, сказать, я ево и не держу. Давно ли все от сына рожи воротили. Калека, а девкам же красивых подавай, чтоб во всем без изъяну. Посуди, каково ему было, бедному. Ведь он кажну ночь, однако, со слезой спать ложился, а я, на нево-то глядючи, еще боле мучилась. Что ж, сами привечают, мокрохвостки. А только жениться бы счас Ефиму само время. Теперь добру вдову взять можно, да пойдет какая-никакая и девка. «Женись!» — советую. Куда там! Спесивый стал, ржет в глаза, а смех-от бесовской, страшной…
Вошел с припадом на левую ногу Ефимчик. Длинное лицо его было красным с мороза. Сбросил на лавку черную баранью шапку, обмел рукавицами носки пимов, сухо, с приглядкой поздоровался. И тут же от порога, не дав Александре и слова сказать, выпалил:
— Бычок есть, да не про вашу честь, Лучинина. Вот так, что слышали.
— Ефим! — робко поднялась с лавки старуха. — Ты губы-то не выворачивай… Неладно говоришь, не по-соседски!
— Мамаша… — поднял руку Ефимчик. Дунул в холодные еще ладони и снова обшарил глазами Александру. — С быком что-то неладно. Пойло сейчас даю, а он и морды до ведра не донес. Завтра выстойку дам: заездил бычишку…
— После-то не откажи, сосед.
Ефимчик притворно широко зевнул.
— Но! Какой ишшо разговор…
«Врет он, врет! — кричало все в Александре, когда она вышла на улицу. — Кабы не ел бык, ты, Ефимчик, пойло-то принес бы обратно — пойло не вода, его запросто не выплеснешь на улке. Да и пустым ведром в сенях гремел. Мать правду сказала: испохабился вконец. Ведь сыт, сыт теми бабами, а и еще потешить себя хочет. Вот, мол, добрался и до Лучининой!»
За те несколько шагов до своей ограды горькое подумала о себе Александра. С шестнадцати лет шепчутся у нее за спиной: красивая. Ну, то бегала девчонкой… Но и теперь мужики на нее оглядываются жадными глазами. Кому ж не лестно спелую ягодку сорвать у дороги!
Впервые Александра пожалела, что красивая. Господи, простому человеку и красота-то оборачивается бедой…
В теплой темноте барака расслабилась. И опять захотелось кому-то жаловаться, захотелось чьих-то ласковых тихих слов. «Что же стою, не раздеваюсь? — наконец вспомнила она и тут же поняла, что не придется ей сегодня ложиться в постель. Где! Скажет сейчас большаку, что уходит на завод, в ночную смену. Давай торопись, дуй не стой, где там рабочие вериги? Вот так получается… На дядю надейся, да и сам не плошай!»
На дворе затянула покрепче шаль, опять взглянула вдоль улицы. Свет горел только у Васиньчука и Ефимчика — у них-то керосина хватает!
— Обложили вы меня, аспиды… — Александра до рези в легких вдохнула в себя ледяного воздуха и крикнула в морозную звень: — Не дамся, дьяволы!
