В сентябре вместе с другими отправил ее по Чулыму скатывать лес в воду, что обсыхал с весны на ярах и речных плесах. Очень просил директор поехать, приказывать он не мог: дети у нее малые. Ну, когда отправлял Васиньчук, конечно, обнадежил: даст после лошадь, без сена она не останется зимой. Ладно! Раз в людях нехватка, если позарез надо — оставила на досмотр Верке ребят, Милку, котомку за плечи — ждите! Вернулась через полмесяца. Настудилась в холодной осенней воде, оборвалась, последние сапоги сгноила… Пришла в контору: товарищ директор, дай коня, скоро полетят белые мухи, а сена на дворе ни клока… Сочувственно покивал головой Васиньчук, пальцами похрустел: не могу, подожди… А занемог он и надолго вот отчего. Когда на Чулыме была, явился зачем-то в поселок Чугойгу и с известным намерением, приставать начал. Он, может, и приезжал-то больше из-за нее, так думал, что в тайге, где любопытных глаз поменьше, сговорчивей будет Александра. Не уговорил… И вот теперь ходи Лучинина, кланяйся попусту. Ну, зимка выпала! Ладно, что от прошлого года в соседях было сено — взаем давала. Вернули, кормила, последние дни выкручивалась подачками. А теперь вот сама в упряжке и Сережку морозит.
Едва свернули с дороги, снег мягко, охотно по самый пояс принял. Александра в ватных брюках, а их плотно голяшки пимов облегали, потянула брод к стогу.
Нахохлившись, склонив голову, Сережка стоял на дороге. Был он смешон и жалок в большой отцовской шапке, из-под которой выглядывал серый полушалок, закрывающий лоб, уши и подбородок.
Александра оглянулась, ее кольнула забота о коленках сына. Шубейка короткая, все трое штанов надел, да что байковы штанишонки — мороз-то нос перехватывает и сушит. Ой, не ознобил бы ноги!
— Погрейся, сынок, хватай лопату. И пусть тебе Валет подсоблят. Эй, Валет!
Желтая лайка с загнутым хвостом умно поглядывала на молодого хозяина, будто и в самом деле готовилась помочь.
Сережка сбросил шубенки,[43] непослушными пальцами отвязал от санок лопату и медленно пошел следом за матерью. Потом он окапывал стог, а мать рубила палки в березовом колке — колок стоял рядом.
Они разогрелись, у Сережки даже пот проступил на носу. Вся в снегу Александра привязала палки вдоль и поперек санок, теперь на решетку можно было накладывать сено.
— Как же мы вытянем?
— А очень просто, сынок. Обозлимся и вывезем. Я по волоку еще пройдусь лопатой, а ты берись за вилы.
Четыре раза частями подтягивали они к дороге сено и только после этого окончательно уложили его на санки.
— Может, закусишь, а Серьга? — напомнила Александра сыну.
Он повеселел, вытащил из кармана ломоть и принялся грызть его, радуясь особенному вкусу побелевшего, мороженого хлеба.
Пожадничала Александра — малой меры она ни в чем не знала, возок становился все тяжелей, и все чаще приходилось перекидывать веревку с плеча на плечо.
«Только бы не зашлись у него коленки», — опять испугалась она, заметив, что влажные прежде штаны Сережки над голяшками пимов замерзли и вздулись пузырями: забыл снег-то смахивать, когда возился у стога.
— Отец мой, — вспомнила и подала голос Александра, — бывало, к каждому делу выложит присловье, сейчас бы сказал: «Вперед — вымчато, да назад-то за́мчато». Уловил?
Сережка выдохнул паром, поднял на мать голову. Вот, всегда она так. Раз, и подкинет веселое словечко. Он разлепил сведенные холодом губы, почти рассмеялся: ему надо было догадаться, понять эти старые слова деда-прадеда.
— Ничево, ма-ам… Пока, вы́-ымчато, легко!
Похрупывал под ногами снег, жалобно выпевали полозья санок — Александра старалась не думать ни о плечах, уже немеющих от веревки, ни о ноющей пояснице, ни о голоде, который давно подступал к горлу острой сосущей тошнотой. Согнувшись, почти падая вперед, она шла и тихо радовалась тому, что слепящая белизна снегов потускнела, что солнце уже снизилось к черной кромке Понимайковского бора, что мягко вечерело окрест — теперь уж скоро, теперь доползут!
— Серега! Так вы́мчато или за́мчато?
Сын все чаще приваливался к широкому боку матери, чаще путался в шаге, все заметнее ослаблял веревку и все больше мерз. Шапка надо лбом, брови, длинные материнские ресницы, наконец, полушалок на подбородке — все было хвачено плотным куржаком. Он понимал мать, Сережка. Понимал больше, чем она думала об этом, и сам бодрил ее, едва разжимая побелевшие губы.
— Вымчато!
— Щеки пошоркай! Пробират мороз, пробират…
Он тер лицо задубевшей шубенкой, а сам думал о тех же коленках, он уже почти не чувствовал их.
Александра шла и ругала себя: Сережку морозит, сама вот совсем ослабла… Она не помнила того, что напрягается без сна и отдыха уже целые сутки и зло укоряла свои никудышные якобы руки и ноги… наивно, с детским простодушием упрашивала их не терять остатней силушки-мочи: Милка-то без сена стоит!
У придорожных тальников, что торчали из снега серебряными хвостиками, они остановились снова. Навалясь спиной на сено, боясь предательски заснуть, почти плакала над Сережкой.
— Потерпи малость, сынок. Ты вспомни, каково отцу-то на фронте. А мы что-о… Не на пули идем — домо-ой!
