— У нас не собрание, никаких протоколов, вопрос один… Мы с мастерами, а затем и в сплавконторе согласовали, так что скажу полномочно… Товарищ Сталин точно сказал, что женщина — большая сила, товарищи! У нас, на заводе, сила — это женщина! И не простая женщина, а женщина-стахановка, уважаемый человек, как, к примеру, Афанасия Лютова… Но вот… поскольку восьмое марта по календарю — женский праздник, решаемся дать всем выходной. Как?..
Рабочие на шпалах зашевелились, к солнцу добавилось тепло их улыбок. Прудникова не выдержала:
— Как из рукава вынул, директор! Спасибо!
Васиньчук хотел еще что-то сказать, но его смутил насмешливый взгляд Лучининой. Он кивнул Баюшеву и прикрыл тяжелые желтоватые глаза.
Мастер погладил плотные, зажелтевшие от табака усы. Ему не хотелось гасить улыбки женщин, но такой уж он был человек, что мысли о заводе, кажется, ни на час не оставляли его. Говорил Илья Афанасьевич тихим, глуховатым голосом.
— Я вот о чем… За праздничный день шпалу-то выдать надо обязательно. Февральский план непогода у нас сорвала, а в марте замыкается квартал. Сказать ли… Директору выговор повесили за февраль, да не в том дело. Война спрашивает строго, и мы, товарищи, обязаны квартал кончить с перевалом за сто процентов. Вот и предлагаю: трое суток до праздника работнуть с полным выкладом!
Уж как повелось, первым из рабочих всегда выступал Канареев. Крепкий, с жарким девичьим румянцем на лице, Василий и говорил горячо.
— Мы, рамщики, работаем давай-давай! А лес-то подают с перебоями, и молчат наши пилы. Вот эта, последняя неделя. За последнюю неделю само мало шесть часов загорали — много! Второе — машинный цех. Почему старшева машиниста Севастьянова здесь не вижу? Я ему сейчас кинул бы словечко с пылу-жару. Как подается ток… То потухнет, то погаснет. Кинешь на стол лесину потолще, пустил пилу, а она не пилит — жует деревину, куда годно?! Не знаю, что там в машинном… Смазать бы нашим машинистам и кочегарам кой-какие места, авось, завертелись бы попроворней. Сырью локомобиль топят, неуж сушняка нет? Да и поломки у них часто. Пора бы уж и знать свой котелок, все его винтики-болтики. А скажешь, так у Севастьянова Паши причина на причину и причиной погоняет. Кончать с этим! Мотофлот же рядом — там ребята любую штуковину смастерят к локомобилю…
Васиньчук заметно нервничал, машинный цех у него всегда первой заботой. Сцепив руки, густо бросил через плечо Баюшеву:
— Севастьянова, кочегаров — всех завтра в контору! Ты, Лучинина, вроде намерилась говорить — давай!
Она встала, оглядела женщин. Они ласково бодрили ее глазами. Карпушева кивала на вагонетку, что стояла рядом, Александра поняла: об отвозке горбыля и собралась сказать…
— Я, перво, приложу к словам Василия, — тихо призналась Александра, стараясь равнять дыхание, говорить спокойно. Она вдруг вспомнила, с чего начал Васиньчук, и совсем мягко поблагодарила:
— За праздник — спасибо! За зиму и вымотались мы, и выстудились. А ты, Вася, знаю, на нас не в обиде: горбыль отвозим сразу, завала в цехе нет. Ну, теперь чуток полегче, теперь рельса чистая, колеса веселей бегут, и понукать нас и вовсе незачем. А за восьмое число работу сделаем! — Она сдернула рукавицы, что-то стало жарко рукам. — Я и в другие разы не молчала и опять скажу: товарищ Васиньчук, хватит трезвонить о нас в большие колокола. Спроси бы вас товарищ Сталин: что ты сделал для женщин завода? Очень любишь слова кидать на ветер — чево же легче! Уж сколько раз слышим от директора: славные женщины, ударницы и стахановки… Не знаю, или нас директор за маленьких считает, или уж за глупышек. Да не словами лизать надо, а помнить, что мы и вправду женщины. Я о чем… До войны по-дурацки эстакады сделали, и вот до сих пор горбыль нам спины и руки калечит. Шпалу на лошадях от цеха отвозят, а горбыль — стахановки. Все знают: летом из этого горбыля едва вода не течет, а зимой он мерзлый. Толкаешь вагонетку, а в глазах зеленые метляки летают…
Из-за плеча Александры вывернулась Верка Спирина. Сорвала с головы шапку, бросила и ее на полотно узкоколейки.
— В скотину заезженную баб превратили. Женщина — большая сила… Обрадовались и валите на нас дуром!
— Тебя, Вера, не спрашивают и ты помалкивай! — осадила Александра Спирину. — Товарищ Васиньчук, опять и опять просим: мозгуйте! Тепло наступает — переделывайте вторую линию. И чтобы лошадь в конце эстакады запросто туда-сюда разворачивала вагонетку. А то и правда надолго нас не хватит. Вон, что Аксинья, что Прудникова — они ж из последнева упираются…
…Домой Александра шла рядом с Баюшевым. Еще у завода мастера встретила дочка: белокурая, с голубыми весенними огоньками в больших распахнутых глазах. Вскинула голову в легкой вязаной шапочке, объявила:
— А у вас, тетя Шура, нос загорел — красиво!
— Спасибо, Машенька! Ты потише беги, мы ж с отцом как-никак с работы.
Александра говорила Баюшеву, признавалась:
