Сережка с Бориской играли в углу, у кровати, втихомолку строили из грязных деревянных бакулок какую-то замысловатую крепость. Шестилетняя дочь Верки сидела на высоком сундуке и тонюсеньким голоском баюкала большую тряпичную куклу.
— Вас никак суседко дома не любит, все-то вы в людях, — накинулась Александра на Сережку с Бориской.[44] — Мигом домой и спать, спать!
Сыновья молча, покорно собрались и ушли.
— Ты с какой цепи сорвалась?
Верка — маленькая, с красным потным лицом, возилась у плиты. Было заметно, что она уже попробовала своего хмельного варева. С ленцой откинула со лба легонькие светлые волосы и покачала головой.
— Шурья, ты мне не ндры… Не нравишься, вон и рот у тебя коромыслом. А глаза каким ветром накраснило? Задеревенела, молчишь ты все, Шурья… Молчать хужей. Разболокайся, вались на лавку, распутай свой клубок!
Тронутая участием соседки, Александра сняла фуфайку, шаль и присела на гостевой конец лавки. Сдержанно отозвалась:
— Только один клубок распустишь, а горе-то опять веревочкой завивается. Милка у меня падает.
Спирина вздохнула у плиты.
— Знаю. Говорила ты, что плошат нетель. А был ветеринар?
— Прирезать велел.
— И заколешь, раз тако дело! Ой, прижмет тебя голодуха, Шурья. За сынов бойся. Таиска, спать счас же! Смотрите, люди добрые, она и головы не воротит и ухом не ведет… Таиска, я тебе попку подрумяню быстро!
Девочка спустилась с сундука — спустилась неловко и, трудно переступая слабыми ножками, прошла в куть.
— Подыми, мам.
Верка вскинула на руках легонькое тельце дочери и посадила ее на русскую печь.
— Вот и спи, Таечка, на печи, где горячи кирпичи… Давай ба-баюшки, моя ласкова.
— И часто ты самогонку гонишь?
— Ково часто! Из чево это теперь гнать-то? — удивилась Спирина. — Вот, перевожу последнее добро. Ну, кончила, кажись. И бежала струйка, да иссякла… Технику я опосля уберу, давай, товарочка, расхрабримся да усидим по рюмашке!
Александра к спиртному никогда не тянулась, но вот так, при случае, не отказывалась принять налитое.
— Плесни, пожалуй. Ты это к восьмому?
— К восьмому дорогому…
Верка как была в легком пестром сарафанишке, так и выскочила в сени. Вернулась она с большим куском мороженого сала. Потом на столе появилась едва початая буханка хлеба и соленые огурцы.
— Шурья, да у нас намечается пир горой! Только редечки с постным маслом и не хватает… — по-детски радовалась Спирина, проворно нарезая хлеб и сало. — Да ладно, чересчур будет! Ну-ка, соседушка, перваку. Горлышко обдерет, от тоски отведет, по кругу закружит тово, кто тужит…
— Хватит лить, Верочка-а… — вскинула в отмашке руку Александра, радуясь не выпивке, а этому нежданному, этому повторному, лучшему ужину.
Они долго занюхивали самогон тяжелым кислым хлебом.
Спирина вывернула фитиль, лампа на пристенной полочке загорела веселей, перестала потрескивать.
— Из свеклы, слышно, самогонка. Ты где, ты как ее расстаралась?
— А за два взгляда, за два вздоха… — хохотнула Верка и вытерла полотенцем свои яркие изнивные губы… — У меня ж титьки по пуду, я работать не буду… На подсобное хозяйство сплавконторы осенью сбегала и разжилась. Ты знаешь, увидел сторож, что я с мешком, и зашумел: крадешь, докладную напишу директору! Что ты ляжешь будешь делать… Подлетела я к старому хрену и жму ево грудями к шалашу: что ты блажишь понапрасну… Да, Шурья… Песок давно сыплется из тово сторожа, давно он в неможах. Оттово и слезу едва не пустил, старичок: хоть, грудя, — говорит, — пошшупаю… Смеюсь в глаза: а пошшупай, пошшупай, не усохнут! Вот так задешево и принесла я домой два мешка свеколки…
— А хлеба у тебя откуда столько? Вижу, вторая буханка в шкафе лежит. Оборотиста ты, Верка…
— Все оттуда же, Шурочка, из мангазеи! Нет-нет, да и подкинет один дяденька хлебных талончиков. Я — добрая, не отказываюсь. Я этому дяде так и сказала: любишь любиться — люби и хлебушко носить. Он догадливый: к хлебу-то иной раз и другова чево-нибудь приложит. Сахару, сала вот…
— О-ох, Верочка… — вздохнула в пустой стакан Александра. — Опустила ты себя, вот что!
Спирина выпятила и без того высокую грудь, рассмеялась легко и беспечно. Но слышалась в этом смехе затаенная горечь.
— Что мне, Шурья? Мужика моево убили на фронте, о замужестве теперь и мечтать не мечтай — девкам и тем женихов не хватит… Я Тимкой своим была набалована, совсем-то уж не остужаю себя… Только без пряничка со мной не заигрывай, на голодный-то желудок не потягиват на любовь.
Верка вскинула свою легкую голову и, уцепившись грубыми рабочими ладонями за ребровину столешницы, застучала подшитыми пимишками об пол.
— Не расходись, Верочка…
— Таиску напужаешь, холера! — испугалась Александра.
