Новый губернатор не стал спорить с доктором Никосом и с дезинфекторами, ожесточенно обрабатывающими каюту лизолом. Его помощник Хади пишет в своих удивительно откровенных воспоминаниях, опубликованных под названием «Острова и Отечество», что Ибрагима Хаккы-пашу в разгар всей этой суматохи занимала единственная мысль: как бы в целости и сохранности спустили с парохода в лодку все его чемоданы и сундуки. Объяснялось это, вероятно, еще и тем, что одна из телеграмм, полученных им по дороге из Стамбула, содержала ошибочную информацию, будто бывший губернатор Сами-паша уже покинул остров и находится на пути в Алеппо.
Добровольцы, три врача-грека с мингерскими корнями, два молодых врача-мусульманина, недавно окончивших Медицинскую академию (их на Мингер отправили по распоряжению сверху), и еще несколько искателей приключений спустились по трапу в качающуюся на волнах лодку Сейита. Добровольцы, которые всю дорогу громко смеялись и веселились, словно их ждала не борьба со страшной эпидемией, а отпускные развлечения, теперь, почуяв запах лизола и увидев суровые лица солдат Карантинного отряда, притихли и присмирели. (Двое из трех молодых врачей-добровольцев с мингерскими корнями и один врач-мусульманин умрут от чумы в течение месяца.)
Убедившись, что все его чемоданы и сундуки благополучно доставлены на лодку, спустился в нее и новый губернатор. Правда, когда стало очевидно, что Сейит правит не в гавань, а в прямо противоположном направлении, к Девичьей башне, Ибрагим Хаккы-паша встал со своего места и принялся возмущаться: если так уж необходимо отправить на карантин людей, прибывших на помощь мингерцам, то почему бы им не провести положенные пять дней в порту, рядом с таможней или где-нибудь в городе? Глава Карантинной службы Никос-бей напомнил ему, что в Арказе «опасно». Если верить некоторым историкам, новый губернатор сел в лодку только потому, что был уверен: его повезут в город; знай он, что в этот исторический момент будет на пять дней изолирован на крохотном островке, стал бы настаивать на том, чтобы телеграммой испросили на это одобрение Стамбула. Есть и такие, кто видит во всем этом руку Запада, Англии или даже Греции. Возможно, правы те, кто полагает, что новый губернатор, в свое время служивший на Мингере мутасаррыфом в городе Зардост, просто очень сильно боялся чумы.
Сложно сказать, насколько все эти голословные утверждения способны помочь нам представить себе, как разворачивались события того дня. Но мы можем с уверенностью заявить, что очень многие (даже и те, кто собирался остаться дома) с нетерпением и любопытством ждали пятничной проповеди шейха Хамдуллаха и церемонии на главной площади.
Вот уже несколько сотен лет на Мингере было заведено так, что в мечетях Благочестивого Саима-паши и Слепого Мехмеда-паши пятничную проповедь читали имамы, получившие на то соизволение Стамбула. Что же касается Новой мечети, то вошло в обычай, чтобы в некоторые особые исторические моменты проповедь в ней произносил кто-нибудь из шейхов текке, принадлежащих влиятельным тарикатам, и в трудные времена народа, желающего послушать прославленного старца, набивалось в мечеть столько, что яблоку негде было упасть. Шейхи объясняли арабские молитвы понятным языком, давали разнообразные наставления, а некоторым из них своими речами удавалось пронять правоверных до таких глубин, что те дрожали от страха или заливались слезами; когда молва о подобном красноречии доходила до Стамбула, шейхов приглашали проповедовать в столичные, большие и прославленные мечети, и они таким образом попадали в исторические анналы вместе с другими знаменитыми мингерцами.
Шейх Хамдуллах прочитал в мечетях Арказа всего две проповеди, много лет назад и на самые обычные темы: о том, как важно хранить веру и не поддаваться греховным побуждениям, и о ловушках, которые расставляет человеку шайтан. О волнующих правоверных событиях, происходящих на их родном острове, об их повседневных заботах и тревогах он не говорил ни открыто, ни намеком. Словом, былые проповеди шейха Хамдуллаха носили весьма отвлеченный характер и следа в истории не оставили. В последние же двенадцать лет, хотя слава его росла, проповедей он не читал, поскольку для этого требовалось разрешение Стамбула, а шейху не хотелось его добиваться. Поэтому неудивительно, что его проповеди о чуме с большим интересом ожидали не только набожные мусульмане, но также консулы и первые лица христианской общины.
Сами-паша решил установить за шейхом наблюдение. Он опасался, что после проповеди Хамдуллах-эфенди может под каким-нибудь предлогом уклониться от участия в церемонии на главной площади, выказав тем самым отрицательное отношение к карантинным мерам, вместо того чтобы выступить в их поддержку.
