В этот исторический момент трое вошедших поняли, что создатель нового государства, герой революции Командующий Камиль-паша болен чумой. А молчал он потому, что не хотел говорить о своей болезни (это прозвучало бы как жалоба) или просто не мог. Сами-паша сразу почувствовал, что Командующий и дальше будет молчать, словно обиженный ребенок, а доктор Нури вспомнил, что у некоторых больных чума вызывает нарушения речи и при попытке заговорить они начинают трястись и заикаться.
Что же теперь будет? Все чувствовали, что Командующий думает в первую очередь не о себе, а о Родине, о своем острове и потому (как и они сами) не хочет, чтобы народ узнал о его болезни. Однако он не мог уже заглянуть в будущее дальше той, очень близкой черты, которая определялась оставшимся ему временем жизни. Остальные же со страхом думали о том, что будет после.
Вскоре после того, как Командующий Камиль-паша показал трем другим политическим деятелям Мингера бубон на своей шее, он с трудом встал с плетеного стула и рухнул на кровать, в которой они с Зейнеп провели столько счастливых часов. Его била дрожь.
Сегодня, когда мы пытаемся понять события тех далеких дней, нас удивляет, что Сами-паша, Мазхар-эфенди и дамат Нури в тот момент могли еще думать о чем-то, кроме спасения собственной жизни и жизни близких. Однако Сами-паша и Мазхар-эфенди пытались вести себя так, словно по-прежнему способны управлять кораблем государства и под рукой у них десяток солдат, готовых выполнять их приказания.
Некоторые историки пишут, что, после того как Командующий Камиль заразился чумой, на острове подняла голову контрреволюция. Это неверно, если под революцией понимать освобождение от власти Османской империи, поскольку Мингер продолжал укреплять свою Независимость. Однако если революция заключалась в модернизации и переходе к светскому государству, то подобный взгляд имеет право на существование. С чем нельзя не согласиться, так это с тем, что в какие-то два дня новое правительство, несмотря на все усилия чиновников и врачей, обнаружило полную неспособность удержаться у власти. Всегдашние осведомители и агенты Сами-паши хранили молчание, пытаясь угадать, куда ветер дует. В Арказе царили, как сказали бы европейцы, хаос и анархия. Никто в Доме правительства, бывшей резиденции губернатора, не понимал доподлинно, что творится в городе.
После полудня дамат Нури и доктор Никос вскрыли бубон Командующего. Потом вкололи жаропонижающее и, чтобы больному стало чуть полегче, велели санитару обтирать его влажной тряпкой. Сами они старались не подходить слишком близко. Доктор Нури рассказал жене, что Командующий, как и все, в первый день скрывал свою болезнь, а на второй повел себя словно ребенок. В мингерских же школьных учебниках написано, что глава государства, несмотря на болезнь, «не испугался» и вступил в борьбу с недугом, настаивая на соблюдении карантинных правил. Порой Командующий надолго замолкал и уходил в себя, тяжко страдая от головной боли, которая молотом била по лбу. Иногда жар вроде бы спадал, дрожь унималась, и больной, словно проснувшись, пробовал встать с постели и все порывался идти куда-то.
Через час после вскрытия бубона Командующий, собрав все силы, все-таки поднялся, подошел к окну и устремил взгляд на город и порт. Над бухтой сиял тот особый, удивительный свет, сиренево-розово-белый, какого нигде больше не увидишь. Командующего будто бы не отпускала неотвязная мысль, и теперь, взглянув на город и узрев этот свет, он, казалось, уверился, что мысль эта внушена ему свыше.
«Мингерская нация – самая благородная, достойная и прекрасная нация мира, и всегда такой останется, – произнес он вслух. – Если к драгоценному камню прикасаются грязные и жадные руки, если с ним неподобающим образом обходятся итальянцы, греки и турки, это ни в малейшей степени не умаляет его ценности. Так не умалилась и ценность Мингера. Лучшими его хозяевами будут мингерцы, они сделают остров еще краше. Для этого у них есть мингерский язык. Всякий, кто говорит, что он мингерец, является мингерцем. Много сотен лет мингерцам запрещали так называться, и потому это самое прекрасное на свете слово должно стать свято, словно молитва. Тому, кто скажет: „Я – мингерец“, уже не нужно никаких других доказательств. С этих слов начинается братство людей. Все начинается с этих слов».
На лице у Командующего появилось такое выражение, будто он идет по улице и отвечает на приветствия встречных. «От него словно бы исходила великая любовь, обнимающая весь город!» – рассказывал позже доктор Нури своей жене. Придет день, когда мингерская нация добьется величайших успехов и изменит ход истории всего мира! Увы, после недолгих минут воодушевления Командующего охватила невыносимая усталость, он рухнул в постель и начал бредить.
