В дом он, как всегда, входил с таким чувством, словно попал в опасное сновидение. И жилище Марики, и самые любимые им сны были для него запретной территорией. Фонарь на углу, освещавший улицу, стены, стволы и листья деревьев, погас, и сразу же исчезли тени и счастливые воспоминания – остались только одиночество и страх смерти, от которого мир казался совершенно бессмысленным.
Марика поведала Сами-паше длинную историю, суть которой сводилась к тому, что чума теперь повсюду, вот и один ее сосед умер, но его смерть скрыли. Сами-паша расхаживал по комнате и не очень-то ее слушал. Марика это заметила.
– Да вы и сами как мертвец, – сказала она.
Марика сразу угадывала его душевное состояние, стоило ей взглянуть ему в лицо, и Сами-паша был благодарен ей за это. Он сел, немного послушал, но потом, поддавшись нестерпимому желанию обо всем забыть и раствориться в любви, повалил Марику на постель. Но это не помогло, страх смерти и боль безысходности, от которых все сжималось внутри, никуда не ушли.
Марика более-менее всерьез принимала разговоры о новом государстве.
– Откройте мечети и церкви! – сказала она. – Иначе этот запрет обратится против вас и против карантина. Если народ и дальше не сможет ходить в мечети и церкви, он от вас отвернется.
– Кого вы называете народом? Мы несем ответственность за жизнь всех жителей острова.
– Без мечетей, без церквей, без религии и народа не будет, паша.
– Народом нас делают не мечети и церкви, а то, что мы живем на этом острове. Мы – мингерская нация.
– Паша, даже если в это поверят здешние греки, поверят ли мусульмане? Колокольный звон напоминает нам не только о том, что Христос спасет нас и нужно молиться, но и о том, что не мы одни в этом городе мучаемся от боли, страха и отчаяния. Колокольный звон дает нам утешение. Там, где нет его и нет азана, правит смерть, паша.
Премьер-министр слушал и хмурился. Потом Марика начала пересказывать слухи. В квартале Флизвос, в доме с привидениями, где по ночам укрывались шайки беспризорников, был найден скелет без черепа. Привезенные пароходом «Сюхандан» лекарства, консервы и постельное белье продают из-под полы в аптеке Коджиаса и в некоторых принадлежащих мусульманам лавках на Старом рынке. Солдат Карантинного отряда за взятку не сообщил врачам о двух больных, матери и сыне.
– Ну что ж, по крайней мере, это значит, что хотя бы несколько солдат еще осталось в городе! – произнес Сами-паша и внезапно решил вернуться в Дом правительства.
Здание, в котором он вот уже пять лет жил и работал, опустело. На лестнице и в коридорах ему встретилось всего два-три охранника, свет почти нигде не горел. Сами-паша приказал расставить больше часовых. Только через полчаса он вошел в свою спальню, закрыл дверь на оба замка, задвинул засов и лег в постель, но по-настоящему заснуть у него так и не получилось.
На следующее утро Сами-паша, дамат Нури и доктор Никос, как всегда, собрались у эпидемиологической карты и узнали, что накануне умерло сорок с лишним человек. Поскольку солдаты Карантинного отряда опасались иметь дело с беглецами из крепости и сердитыми дервишами, даже в кварталах Байырлар и Тузла, где смертность очень сильно возросла, никого не отправляли на карантин и не заколачивали зараженных домов – некому было поручить эту работу. К тому же первоочередной заботой Сами-паши стала охрана Дома правительства, так что каждый солдат был на счету.
Внимание историков культуры должен привлечь тот факт, что при всей катастрофичности и безысходности сложившегося положения правительство потратило несколько часов на обсуждение процедуры похорон Командующего и приняло исключительно верное решение. Основатель Мингерской республики должен был упокоиться на склоне холма в квартале Турунчлар, между Новым мусульманским кладбищем, где хоронили умерших от чумы, и своим родным домом. Это место открывалось взгляду из любой точки города, из крепости, а также с кораблей, походящих к острову с юга и востока. По предложению пожилого доктора Тасоса, любителя культуры и археологии, который осмелился в тот день выйти из дому, в постановление о похоронах был вписан пункт, предусматривающий использование в декоре гробницы римских, византийских, османских и арабских мотивов. Этому пожеланию суждено было сбыться через тридцать два года.
Но как провести похороны тайно, не раскрывая личности усопшего? Сами-паша и другие чиновники чуть ли не целый день ломали над этим голову, но так ничего и не придумали. На улицах расплодились шайки, которые останавливали и допрашивали всякого, кто им попадется: и крестьян, пришедших в город торговать, и беглых заключенных, и похоронные процессии. И даже если бы встречи с ними удалось избежать, похороны на склоне холма не могли не привлечь внимания, ведь кого попало на таком месте не хоронят.
