А тут еще Мазхар-эфенди принес письмо, которое сильно озаботило мингерское правительство и Сами-пашу, усугубив их нерешительность. В послании, явно вышедшем из-под руки профессионального писаря, группа беглых арестантов во вполне учтивых выражениях сообщала, что сорок два человека, незаконно помещенных в изолятор солдатами Карантинного отряда и ныне пребывающих на свободе, желают нанести визит в Дом правительства, дабы подать жалобу на вышеупомянутых солдат (с перечислением всех их поименно), виновных в дурном обращении с ни в чем не повинными людьми, взятках и тому подобных преступлениях. А еще, прибавил Мазхар-эфенди, люди, передавшие письмо, заявили, что, по их сведениям, в Доме правительства скрывается кое-кто из солдат, особенно жестоко обращавшихся с народом, и нагло потребовали, чтобы их пустили обыскать здание.
Сами-паша решил, что сочинители письма просто ищут повода устроить беспорядки. Дабы обезопасить Дом правительства от нападения новоявленных банд, он отправил Мазхара-эфенди в гарнизон с требованием предоставить сорок – пятьдесят солдат-арабов. Время от времени премьер-министр бросал взгляд в окно на виднеющийся вдалеке «Сплендид палас» и со слезами на глазах и болью в сердце думал о том, что там до сих пор лежит тело основателя мингерского государства. Впрочем, он уже понял, что похоронить Командующего при свете дня, не привлекая внимания и избежав столкновения с заполонившими город бандами, не удастся. Поэтому они с министром здравоохранения доктором Никосом приняли решение вывезти тело национального героя из отеля после полуночи и похоронить его в соответствии с карантинными правилами под покровом темноты.
Через полчаса премьер-министр в сопровождении секретаря и охранников подошел к дверям гостевых покоев, где жили Пакизе-султан и доктор Нури. Внутрь он вошел один. Встретившему его доктору Сами-паша с искренней грустью поведал, что Командующий, увы, будет похоронен ночью и об этом не сообщат даже его матери.
– Все, что мы делали, было сделано ради спасения жизни подданных его величества! – продолжал Сами-паша, обращаясь главным образом не к доктору Нури, а к его жене, стоявшей в другом конце комнаты. – К сожалению, нельзя не признать, что успеха мы не добились. Но нас радует, что другое задание, данное вам его величеством, мы выполнили. Личности убийц Бонковского-паши и его помощника доктора Илиаса установлены – как методом Шерлока Холмса, так и нашими, турецкими способами. Всё здесь! – С этими словами Сами-паша положил на край стола папку с бумагами. – Я поставил дополнительных часовых у входа. К сожалению, все разбегаются… Не удивлюсь, если Дом правительства подвергнется нападению, но успеха этим смутьянам не добиться. Закройте дверь на два оборота ключа, задвиньте засов. И не забывайте, что вы под охраной государства, как наши самые почетные гости. Мы можем перевезти вас в другое здание.
– Зачем, паша?
– Чтобы они не знали, где вы… Впрочем, опасность не так уж велика. Но вы все равно никуда не выходи́те. У вашей двери я тоже поставил часового.
С этими словами Сами-паша ушел, и это был последний раз, когда Пакизе-султан и доктор Нури его видели. Такой страшной и безотрадной ночи им еще не случалось переживать на Мингере. Они были искренне опечалены смертью Зейнеп и колагасы и, как все на острове, чувствовали, что станут следующими жертвами чумы. Дом правительства был защищен от крыс ядом и крысоловками – возможно, лучше, чем любое другое здание во всем городе, – но даже доктор Нури, посетивший не одну международную эпидемиологическую конференцию, не мог отделаться от ужасного подозрения, что чумой можно заразиться без всяких крыс и блох, просто вдохнув городской воздух, как считали в былые времена. А теперь еще появилась вероятность погибнуть от рук бунтовщиков.
У них в комнате оставалось немного грецких орехов, соленой рыбы и хлеба, привезенного из гарнизона. Поели. Хлеба в городе становилось все меньше, и это значило, что те, кому нечего больше есть, кроме такой вот маленькой буханки, постепенно приближаются к грани голода. Прежде чем лечь спать, супруги придвинули к двери небольшой шкаф. В письмах сестре Пакизе-султан ярко и живо описывает свои чувства в ту ночь, гнетущую атмосферу острова, запах плесени, доносимый ветром со стороны порта и темно-синего моря, и тусклый свет редких фонарей. Читая о том, как они с мужем обнявшись лежали в постели, чутко прислушивались к долетающим из города звукам и плеску волн и, сколько ни старались, не могли уснуть, понимаешь, каково это – плакать и мучиться бессонницей от страха смерти.
Вскоре после полуночи на площади, у входа в Дом правительства, началась стрельба. Выстрелы гремели совсем близко и эхом прокатывались по площади. Пакизе-султан и доктор Нури вскочили с постели, но по комнате передвигались пригнувшись и не приближались к окну.
