Всё ждала-ждала наша девица ладная, да потом и осмелилась милая: листочек в кулачок – и скомкала, и стукнула тем кулачком в дверь к Матвею Иванычу, и в щёлочку просунулась…
– После! После! – и рукой махнул, супостат… чтоб ему пусто было… И уста сахарные закусила… залюбуешься, право слово!..
А только с той поры, с того времени Катя наша чистая, белая, сочная и писать-сочинять забыла-запамятовала. Ровно оглушил ей Матвей Иванович: в рот ему заглядывает…
Вот темь пришла…
– Да Вы прилягте, Катенька! – ласково так скажет Матвей Иванович. Знает, старый ты лис, понамаялась за день девчонка, потому горшки таскать за детя́ми пошла: всё денежка, всё вечерять веселей с кашкой да с маслицем. От этого-т дождешься: жену-дочерь заморил… – Прилягте, голубушка!
Как же, приляжешь тут! И мечется, что угорелая, – места себе не найдёт, восторженная головушка! И то вдруг ноженьки подожмёт, то на локоточки обопрётся! А сердце-то, сердце-то так и рвётся, так и рвётся: то начинаются «полуношные разговоры»!..
И не терпится нашей Катерине, млеющей от счастия, сейчас всю себя выплеснуть, расплескать всю, без остаточка – и уж брызжет она, уж искрится она, светлая головушка.
И вот выглянет она тихохонько из-за ширмы (там приют нашла) – а тень Матвея Иваныча круглым шаром пышным по стенке скачет-треплется – один ночник-то слабенький толь и мерцает – глазом лу́пает! – да руки тонкие что лучики, исходящие от того шара круглого! Ох и чудо… спрячется, покуда не приметил…
– Катюша… – и будто зашипит Матвей Иванович: тшш-шш-шш… – Катюша… а матушку-то ваш-ш-шу… я ш-ш-што-то и не припомню совсем…
И Катя что заворожённая: слушала бы и слушала, слушала бы и слушала… ш-ш-ш…
А Марфа за стенкой Игнатьевна затаилась, сердечная…
Вот раз ужнает, вечеряет, чай, Марфа-то Игнатьевна-т. А Матвей Иваныч вдруг откуда ни возьмись – да ка-а-ак ворвётся эдаким дикарём-вихрем в ихнаю с Катею комнату – да на колени пред нашею девою горемычною грохнулся! Истинный крест, так и рухнул: коленочки круглые руками обхватил и дышит, дышит… горяч-ч-чо-о-о… Ширма-то качнулась – и рухнула, четки-т на пол… Марфа толь и ахнула… Так и сидели, соколики, она его седую головушку обняла-приголубила – он уткнулся в её коленочки… У Марфы кус в глотке и застрял…
Вот смотришь иногда на́ небо, а оно, небо, словно льдом серым сковано, – холодное такое, безжизненное, неподвижное. И робкий солнечный глазок проглянет сквозь тот вековечный лёд, моргнёт своим светом рассеянным: дескать, где уж ему протопить эдакую-то толщу толстую? Мигнёт-мигнёт: сначала тихохонько, а после вдруг что такое! – будто потёк лёд, подался под слабенькими лучиками, глянь-ка, растаял! И вот уж хитрый жёлтый глазок выглядывает из этой небесной полыньи ровно из окошечка, слепит тебе глаза своим задором юношеским: вот он, мол, какой, немазанный-сухой, а протопил ведь, ей-богу, протопил!
Боже ласковый! А облака-то, облака! Пенятся тебе что густые сливки взбитые! До чего ж аппетитны, Господи! Так бы и слизнул языком: нет терпения! Эдакое сладостное великолепие! И небе, стыдливо-румяное небушко, проглядывает сквозь эту пену пышную! А вон и красная ягодка – сладенькое липенькое солнышко… Ах… Катя наша слюну сглотнула, головенкой мотнула, выдохнула. Матвей Иваныч робко сжал ручку девицы.
– О чём Вы думаете, Катенька, о чём мечтаете… таете?.. – и в самые зрачки ей заглядывает! Катя зарделась, потупилась, подняла глаза на Матвея Иваныча – и точно ждёт-пождёт чего: знает, случиться что должно – и ждёт…
– А я хочу, – Катино личико запрокинулось, – окунуться в невесомый пух облака, зажмуриться от сладости, долго-долго нежиться! А после, облачённая этою воздушной пелериною, полететь по небу: большая птица белая, белая неведомая странница, птица-пилигримка милая! А никто-то и не догадывается, что не птица то, не облако… и не девица… А после, накружившись всласть, сесть на землю: вся светлая, вся в облачинках невидимых…
Ах ты Катя-Катюша – мечтательница…
– Смотрите, вот она, луна: повисла на еловой лапище, точно игрушка новогодняя! – Матвей Иванович сощурил правый глаз. – А сейчас, – он отошёл чуток, – гляньте же, безжалостные клешни обхватили бедняжечку и душат, душат её в объятиях! – кричал как ребёнок, Катю в бок толкал!
– Нет-нет! – отозвалась восторженная девушка. – Нет-нет! – и помотала головёнкою. – Луна-шалунья проглядывает сквозь лапы еловые, – глупышка облизнула губки пересохшие – вот-вот потрескаются! – точно глазное яблоко сквозь ресницы мохнатые… Ой! – остолбенела. – Смотрите же, смотрите: смола, смола – заплачет сейчас! – и, роток открыв, воззрилась на Матвея Иваныч, а тот стоит: руки на груди – ну чистый повелитель! Родимые матушки!
