– А, это Вы… – и захлопнул было дверь, но девица проворная успела подставить ножку: куд-д-да? И вошла, влажная, желанная! Глядела, глядела… Матвей Иванович опустил глаза. Волосы, очи её, рученьки – и всё какое-то новое, неведомое, ароматное – и золотистое, золотистое: кудряшки ли, на лоб, на щёченьки ниспадающие, реснички ли загнутые, кожица прозрачная, нежным детским пушком покрытая – всё золотистое! И вся она светится, золотится, Катя! И стоит себе, ивушка бесприютная, безмолвная… Матвей Иваныч ожёг её взглядом: так что пошатнулась, зашелестела листвой наша ивушка золотистая! И чуть не силой вытолкнул робкую, податливую, гибкую Катерину нашу ивистую…
– Иди чайку покушай! – Эх и добрая же душа Марфа Игнатьевна! Руки-то у неё что плошки большущие, коричневые, пирогами пропахшие сдобными! – Неча сокрушаться! Ирод какой выискался: не пущает! Ты глянь-ка… Ой! – икнула, за грудь схватилась Марфа Игнатьевна. – Наелась как бык – не знаю, как быть! – и плеснула Кате чаю золотистого обжигающего.
– Тоже мне, Саломея выискалась, – что прыщом выскочил!
– Ишь, разошёлся, ровно лёгкая в горшке! О, о! – Марфа Игнатьевна руки в боки! – Беснуется, что угорелый! – и пироги-то, пироги – сами сейчас в рот и запрыгнут! – вытаскивает, да маслицем, слышь, сливочным умащает, да надкусывает – а он, румяный добрый молодец, так и пышет: пышич! – да на Катю-то поглядывает старая, да ещё и приговаривает: – Пирог ты пирог, не ходи за порог! А уж начинка чинная!
– Ей и палец в рот не клади! – витийствует Матвей Иваныч, а у самого глаза-то голодные, ой голодные-е-е!
– Кричи-кричи! – жуёт Марфа Игнатьевна… пироги ли, звуки ли… – Дюжа скусны калачи!
А Матвей Иваныч что шалый стал: не пущает Катюшку – та точно собачонка пороги обивает, пироги на кухне у Марфы Игнатьевны подъедает, да речам, что за дверью за заветною рекутся-пекутся, внимает: сызнова к ему мужик пошел – и ширму во́н выставили.
– Творцы! – Марфа икнула. – Ишь, испетушился! – старуха фыркнула, в дверь к Матвею Иванычу стукнула – тот в крик. – Ишь, словомол! – знай своё Марфа. – Ну а ты чего лахудрой простоволосой косисси? – Кате. – Чаю ему снеси! Сейчас и блинков спросит… Слышь, Катитка-волхвитка, а хто это с им? – Катя наша и прильни к самой что ни на есть замочной скважине глазком вострым: темно, темным-темнёшенько, хоть криком кричи! – Ну? – Марфа с вопросом, а Катерина только плечиками и пожала, да волосиками тряхнула: ишь, русалка! – Ладно, ступай к печи, – махнула рукой недовольная старуха, – да блины мечи! Хто бы он ни будь: голосом голосит – стало, и рот открывает, и блины уминает! Э-эх! Творожить-ворожить! Да ты чего, девка? – А Катя-то наша и впрямь истукан истуканом стоит: всё голос незнакомца тщится уловить! – На-тко, чупура́й млины! – прикрикнула эдак-то старуха – раз-два – а уж на сковороде и шкворнем шкворчит-ворчит, что лывень чури́т! Чур-чур-чур… Ну, Катя-то наша слезами и залилась: так, знаешь, по волосам по русым и текут слёзы, так и текут. – Эх, девчоночка! Не пущают тебе изверги эти! Ишь, закрылися в норке и воркуют во́рком! – Марфа кивнула на заветную дверь – Катя ивистая и того пуще: ревмя ревёт, неуёмная! – Ну ладно, будет! Невеста уж! Орёт что оглашенная! И-и! – завопила вдруг старуха. – Млин подожгла, лахудра! – а Катя смолкла, прислушалась, шалая, а Матвей Иваныч и крикни за дверь:
– Ну и долго?..
– Подождёшь – не разобьёсси, – пробунча́ла старуха сердитая – и пошла греметь чашками-плошками, ложками-колотушками. Катюшка нить беседы и выпустила…
А Матвей Иваныч виною томился… И с того боку приступит к Катерине, и с эдакого, и ширму в комнатку затащил…
– Катерин, а Катерин? – Марфа Игнатьевна ин вся светится: что такое? Катя ещё и порога не перешагнула – а старуха уж ки́дается к ей с объятьями! – Глянь-ка! – и головой кивает: дескать, и что это у Марфы-то, а? – Привет тебе с Коченёва с твово!
– Письмо?
– Како письмо – сам приехал, живой-живёхонький! – и толкает Катю эдак, подталкивает: да что это сталось со старухою – и крутится и вьётся повитухою!
А Катя, как Косточку-то увидала, родимые мои матушки, вот так вот, на кухне: рукава засучены, ручонки длинные, тонкие, кисти большущие… картошечку чистит… передничек на ём Марфин, фартучек Игнатьевнин… Как увидала – только и ахнула! Глазам своим не верит наша девица: Господи, это ж Косточка! Что деется… Да разбежалась – да кинулась-прижалась к родимому: и обнимает, и целует, и милует!
– Костя!!! Косточка!!! – А тот стоит что столб каменный: ножик-то в руке. Катю и обнять-прижать пужается: и то, ранит не то. Так и стоят, голубки…
А Матвей Иваныч тут заметался вдруг: туда-сюда, сюда-туда! – места себе ищет – не находит! То так скакнёт, то сяк скакнёт, то сядет, то встанет, то, будто вспомнил что, бежать кинется – ан нет, остановится, призадумается, да в одну точку и глядит-уставится, да нить пуще прежнего трет! А у самого глаза-то что у дитяти малого: растерянные, круглые… дескать, и что такое, и не разобрать никак!
Марфа ему:
– Экий ты какой, Матвей Иваныч! – и головой покачивает: вот чудак-человек, ей-божечки!
