Поэт бо солнцу подобен: лучи исторгает неведомой смертному дланью… глаголом немолчным уста окрыляет – словес изверженья на земь посылает… и их вереницы – златы колесницы – по полю бумажному мчатся… и чтивец нечистый, вонми сим строчицам иль отврати свои очи от поэтических стрел полчищ, коими – дщерьми молневыми – песнопевец-вития велеречивый струны души ранимой надрывает – тетиву тугую отпускает… Чок-чок, коченевское, молчок…
Театр тает в Катиных глазах: тихонько уплывает, раскачиваясь на облаках пара… испарина… душно… кто-то призрачной дланью коснулся её пылающего лба… квадрига соскочила… мчится неудержимо… Царица июля Юлия вьётся змейкою золотистой… солнце в зените… глаза знойно-зелёные сузила… Злится!.. Рыжая, жарою пышет… в раж вошла… душу щемит… шепчет иссохшим большегубым ртом томные речи… вечер, скорее бы вечер… очаровал бы её, омрачил, черногривую, смуглую Юлию, власа распустил, схожи с ветвями ульма… и тлели б глаза её, угли июля…
Матвей Иваныч подхватил Катю на руки.
– Это она… – прошептала девушка.
– Кто?
– Царица июля… Она жжёт мою белую кожу, кудри превращает в солому, глаза иссушает…
– Она Вам завидует…
– Она меня презирает… Ой, она квадригою правит…
– Э-эх! Да нешто я в киятре не была, Катьша? Ты уж мене совсем за дурищу какую почитаешь!
– А в каком театре-то?
– А то ты не знаешь: большущий такой, каменнай. Да у нас и ахтриса тут жила, Фира Абрамовна. Матвей Иваныч, помнишь, небось, Фиру-то Абрамовну? Ишь ты, ровно мышь на крупу надулся: молчит! Молчи-молчи… Молчун учёный… Я с отцом ейным сидела, с покойником. А старая уже была, Фира-то Абрамовна самая, седая, полнущая! А всё кривляться надобно! Ой, страм один! Прибежит, стало, а упреет вся: так вонько от ей пахнет, прости Господи! А я как подумаю, что хтой-то ить целовать там её аль обнимать, едрит твою мать, должон… Ой, страмное рукомесло!.. Тьфу!.. – плюнула – и пошла почтенная Марфа Игнатьевна: пошла – да возвернулась, родимая. – Слышь, Катьша, мордуешься, да ишшо и в рифму… умора… – Марфа Игнатьевна, Марфа Игнатьевна!
А ширма покачнулась – да и рухнула… Марфа спросонья Игнатьевна и перекрестилась, и то, спать не дают, оглашенные, башкой, нешто, об стену бьются… А всё он, всё он: на свой норов девчонку подравнивает…
А времечко ждёт – не ждёт – тянется! А времечко бьёт по темечку! А времечко что ярмо-яремечко – впрягайся, неси своё бремечко!..
А меж тем исходили Москву вдоль и поперёк, поперёк и вдоль Катя с Матвеем Иванычем: что калики перехожие, Москву взглядом пожирают – да поражаются, в кажну щелку заглядывают.
А Москва-т, дескать, добрая-предобрая матушка, хлебосольная, первопрестольная… да ещё, сказывают, белокаменная… Ох и замаскировалась ты, матушка, заигралась, родимая! Простушкою какою прикинулась… пастушкою… За нос и водит, Москва промозглая, слякотная… Слышь: плачет-хлюпает: на судьбу, старинушка, жалится… Москва промозглая… А сама на мозг огромный похожа, серый, аморфный… да мозг-то… мыслящий… шевелящийся – и все эти речушки, улочки-извилинки… У, Москва! Да что с ней говорить! Катя чует: ногу её засосало что-то склизко-тянучее! Мерзопакостное!..
Москва квасная квакает-акает сквозняками сквозь скважину… Москва – самка смачная, смазливая… Москва промозглая… Москва осквернена оскалом, оскоминна… Москва – смоква вам… Москва – маска восковая… Москва – ось востока… Москва – скворечница… Москва – мосткам-косами скована… Москва – косматая-космическая… Москва – вас осмеивает скоморошинами… Москва – скамейка страннику… Москва – страница скомканная… Москва – сказки сказывает… Москва – мова… Москва – молва… Москва – самая…
Чок-чок, коченёвское, молчок! Сумасшедшая Катя наша!..
– Модуитси! – Катя вскинула бровки: что-о-о? Марфа Игнатьевна сглотнула, языком прищёлкнула. – Я грю, мордуется. Ишь! – и кивнула на дверь Матвея Иваныча, вставшую стеною грозною пред Катиными робкими потугами достучаться. – Сиди-сиди! – и отхлебнула из большущей чашки. – А там, небось, мо́кредь? – на Катю глянула. – Лывень хлыщет? – Катерина тряхнула кудрями. – Да тише ты! – старуха замахала ручищами. – Разбрызгалась! Пишка хошь? – Катя наша опять что чумная: глазами лупает – понять не поймёт Марфу Игнатьевну! Экое диво! – Я грю, пирожка будешь? – старуха сызнова отхлебнула из чашки. – С пылу с жару, а? – и манит, и дразнит своими причмокиваниями. Катя качнула головой. – А он тебе не пустит, не-е, – старуха замахала руками. – Я анадысь стукнула к ему, тихохонько так… – и не успела договорить почтенная, как полоска бледно-жёлтая по полу юркнула, высветив Катино белое личико: капли дождя ещё не высохли и блестели росинками-жемчужинками; кудри влажные отяжелевшие сбегали по оголённым озябшим плечикам потемневшими струями – глупенькая, совсем продрогшая! Ах ты голубка!
Матвей Иваныч просунул голову в узенькую дверную щель, глянул на Катю глазами сухими злющими.
