— Нечем мне порадовать тебя, девочка. Нечем. Умер твой ребенок. В тот же день. Маленький был младенец, слабенький. Не выжил. Похоронили мы его там же.
Мне страшно даже смотреть на Марину. Я ожидаю очередного взрыва. Но ничего не происходит. Она сидит на кровати, закрылась волосами. Не вижу ее лица, смотрит куда-то в пол.
— Повтори, — голос какой-то глухой, как шелест.
Зульфия вдруг смело подходит, садится рядом с Мариной.
— Прости меня девочка. Хотела бы я тебя порадовать. Прости, — трогает ее за плечо, — я не вру тебе. Я хорошо помню это. Я… сама похоронила это дитя, — всхлипывает. — Маленькое синее тельце. Зухра выкинуть хотела, я не дала. Завернула в одеяльце и унесла. На горе за домом. Под дубом большим сама ямку вырыла, и закопала. Поплакала над могилкой маленькой. Присыпала листвой, помолилась за этого ангелочка. Я ведь тоже ребенка когда-то потеряла. Понимаю тебя. Больше Бог мне детей и не дал. Вот. Чужих воспитываю и люблю. Аминчика вырастила, теперь Мадиночку. Не знаю, чем помочь тебе, и что еще сказать не знаю. Сестра моя — редкая тварь. Мне она тоже много крови попортила. Сдохла уже. Я даже на ее могиле ни разу не была. Надеюсь, она сейчас в аду. Она заслужила. Много жизней поломала.
Зульфия замолкает, я тоже не могу вздохнуть. Внутри месиво. Не знаю, что чувствую я, сейчас все переживания только о ней. Что теперь будет, не знаю. Жду взрыв, воздух накален. Но Марина сидит все так же. Потом поворачивается резко к Зульфие, они встречаются взглядами, долго смотрят друга на друга. Молча. Говоря только взглядами. Потом Мариша снова отворачивается. Плечи ее опадают. Дышит только равно, тяжело. Лица не вижу ее. Она все так же сидит, низко опустив голову, укрывшись волосами. Хочу дотронуться до нее, поднимаю руку, она вздрагивает. Как-то неуклюже, сжавшись в комок, отворачивается, забирается на кровать, накрывается одеялом с головой. И все. Замирает. Ни звука не слышу. Ни движения. Зульфия всхлипывает, смотрит, чего-то ждет. А у меня ни слов, ни сил что-то сказать. Все ориентиры сбиты, и душа рвется за мою девочку. Страшно за нее до трясучки. Что будет дальше, я не знаю. Она ведь сама сказала, что жила только этой целью, через все прошла, чтобы найти дочь. А что теперь? Страшно представить. Но главное, не оставлять ее. Иначе непоправимое случится.
— Иди, — говорю Зульфие, — Я тебя потом найду.
— Амин, что с тобой? Кто тебе эта девочка? Откуда знаешь ее?
— Потом. Иди сейчас.
— Хорошо. Хорошо, мой мальчик. Как скажешь. Ты позаботься об этой девочке. Плохо ей сейчас. Ко мне потом придешь.
Зульфия уходит. В палате гробовая тишина. Что делать, я не знаю. Внутри взрывается все от боли. А что с ней происходит — не представить, не понять. Трогать ее нельзя сейчас. Только рядом быть. Ничего не говорю. Сажусь близко. Обнимаю Маришу через одеяло, она как мертвая лежит. Утыкаюсь головой, тихо говорю:
— Я рядом.
Но ничего не получаю в ответ, я даже дыхания ее не слышу. И как привести ее в чувство я не знаю.
Не знаю, как назвать состояние, в которое я погрузилась после слов Зульфии. Кажется, я даже не удивилась. Чего-то именно такого и ждала все это время. Не бывает в моей жизни хорошо. Все или плохо или очень плохо. А теперь настал и апокалипсис. Мой личный. Пока существовала хоть слабая надежда, под ногами была основа, на которой я стояла все это время, зыбкая, тонкая, как лед весной, давно покрытая множеством трещин сомнений. Теперь этот лед треснул, я опустилась в холодную липкую жидкость, на которую раньше только с ужасом смотрела через тонкое стекло. Резко и сразу. И спасения из этой бездны уже не будет. Я тону. Просто тону. Не могу дышать, не могу бороться. И не хочу. Все мои слабые рваные надежды рухнули.
Самое страшное, что я поверила в слова этой немолодой женщины. Сначала думала, убью ее, но потом отпустила ярость слепая. Зульфия, если вспомнить, не сделала мне ничего плохого. Помогала, успокаивала, ухаживала. В глазах ее я тоже боль увидела и правду. Наяву представила девочку мою маленькую, холодную, в одеяльце завернутую. Сердце от этого разорвало страшной болью. Она и правда слабенькая была. Беременность протекала тяжело, в немыслимых условиях, в холоде и голоде. Эта сука старая Зухра тогда собак лучше кормила, чем меня. Иногда приходилось даже свиную кашу есть. Потому что нечего больше было. И роды начались раньше времени. Никто не помогал мне, всем было не до того. У них какой-то праздник был. На задний двор и не приходил никто. Я сама рожала. В сарае. Зухру кто-то позвал, когда уже все к концу близилось. Они вместе с Зульфией пришли. Только сестру Зухра отправила за горячей водой и одеялом. В этот момент я и родила мою девочку. Только на несколько минут в руки ее мне эта тварь дала. А когда сестра вернулась, вырвала из рук малышку и унесла куда-то. Со мной Зульфия осталась. Все успокаивала меня. А потом не помню уже ничего. Сейчас я как будто снова в том липком сне. Снова болит все, снова туман в голове. И жить больше не за чем. И смысла нет.
